Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом

Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом

Предисловие

Сегодня уже мало кому что-либо говорит коротенькая, простая русская фамилия — Ежов. Да и имя-отчество такое обычное и распространенное Николай Иванович. А между тем был короткий — не более двух лет — период в истории Советского Союза, когда эта фамилия гремела на всю страну.

Казахский акын Джамбул сложил такие вирши в честь Ежова — «железного сталинского наркома»:

В сверкании молний ты стал нам знаком,

Ежов, зоркоглазый и умный нарком.

Великого Ленина мудрое слово

Растило для битвы героя Ежова.

Великого Сталина пламенный зов

Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов!

. . . . . . . .

Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,

Стоишь ты на страже страны и вождя.

Правда, говорят, что престарелый Джамбул Джабаев на самом деле эти пламенные строки вовсе не сочинял: их слепил за него так называемый ныне забытый переводчик, которого, возможно, именно за данные вирши преемник Ежова на посту наркома НКВД — Лаврентий Берия отправил лет на двадцать в дальние лагеря…

Канула в небытие фамилия Ежова, но сохранилось словечко «ежовщина», с жутким, зловещим и потаенным значением… Оно стало синонимом столь же зловещего и страшного года: 1937. То и другое, в свою очередь, навсегда связано с понятием, прочно внедрившимся в современную историческую литературу, — «большой террор».

Что касается 1937 года — сразу оговорюсь, это всего лишь символ. Массовые необоснованные репрессии в нашей стране имели место все предыдущие двадцать лет Советской власти и по меньшей мере еще лет пятнадцать последующих — вплоть до смерти Сталина в марте 1953-го. (Сажали людей, фактически не совершивших, по нынешним понятиям, ничего преступного, и при Никите Хрущеве, и при Леониде Брежневе, и при Юрии Андропове — но уже хоть не расстреливали, да и счет шел на десятки осужденных, но уж никак не на сотни тысяч и миллионы.)

Но все же привязка «1937 год» и «ежовщина» появилась не случайно: пик массовых, чудовищных по размаху репрессий пришелся именно на 1937 год, когда наркомом внутренних дел СССР (в который входили тогда и органы государственной безопасности) был вышеназванный «зоркоглазый» Николай Иванович Ежов.

Разные исследователи: англичанин Роберт Конквест (которому принадлежит сам этот термин — «большой террор»), российский историк, генерал-полковник Дмитрий Волкогонов, писатель Александр Солженицын — называют разные цифры жертв репрессий.

По моему мнению (не утверждаю, что оно является истиной в последней инстанции), при Ежове, под его непосредственным руководством, по его указаниям (которые сам он не сочинял, но, в свою очередь, получал непосредственно от Сталина), было расстреляно около семисот тысяч человек и брошено в тюрьмы и лагеря около трех миллионов. Более-менее точно можно подсчитать число смертных приговоров, вынесенных Военной коллегией Верховного суда СССР, военными трибуналами, тройками и двойками. Но невозможно подсчитать, сколько заключенных, осужденных к лишению свободы, были расстреляны уже в лагерях за «контрреволюционный саботаж» (то есть за невыполнение нескольких дневных норм выработки в шахтах или на лесоповале), за нарушение лагерного режима, а то и просто так, по прихоти лагерного начальства.

Уже по масштабу содеянного им зла Ежов, безусловно, является фигурой исторической, хотя лишь в отрицательном значении этого слова. Таких фигур в мировой истории насчитывается не так уж мало: Нерон, Калигула, Герострат, Синяя Борода, Джек Потрошитель, Дракула, Азеф… В наши дни — Чикатило.

Но если о вышеназванных (и многих неназванных) написаны романы, сняты кинофильмы, не говоря уже об устных преданиях и легендах, то о Ежове по сей день не написано почти что ничего. Есть всего два объемных очерка в книгах В. Некрасова и В. Ковалева, сколько-то журнальных и газетных публикаций, ну и разумеется, его фамилия упоминается во всей исторической и популярной литературе о трагедии нашего народа в тридцатые годы. Но вот книги о Ежове до сих пор не было.

Почему — можно только гадать. Мне кажется, отчасти это объясняется тем, что у Ежова не было сколь-либо пристойной собственной биографии, как у других соратников Сталина — у Климента Ворошилова, Вячеслава Молотова, Лазаря Кагановича, Анастаса Микояна, не говоря уже о старых большевиках, соратниках Ленина — Льва Троцкого, Григория Зиновьева, Льва Каменева, Алексея Рыкова, Михаила Томского и многих других. В этом отношении Ежов пуст, в его жизни не было ничего даже не захватывающего, а просто чего-то интересного: ни дореволюционного подполья, ни царской каторги, ни побегов из сибирских ссылок, ни подвигов на Гражданской войне…

Его биография — это всего лишь перечень занимаемых должностей мелким, до поры-времени провинциальным партийным работником, вознесенным на небывалую высоту и сброшенным с нее два года спустя по воле, но никак не капризу Хозяина — Иосифа Сталина, Генерального секретаря ЦК ВКП(б). И вознесен Ежов был на эту высоту, стал властителем жизни и смерти миллионов людей именно благодаря этой ничтожной биографии плюс некоторым личным качествам, на первом месте среди которых — абсолютная, прямо-таки собачья (да не обидятся на меня лучшие друзья человека всех малых и больших пород) преданность Хозяину и поразительная исполнительность.

У Сталина была одна очень сильная черта: он умел подбирать нужных ему людей (и так же легко расставаться с ними, когда надобность в них отпадала), был в этом отношении циничным практиком. Он правильно оценил невероятное упорство и упрямство Вячеслава Молотова, нечеловеческую работоспособность Лазаря Кагановича, изворотливость Анастаса Микояна, даже благообразную внешность Михаила Калинина. Когда возникла острая нужда, он спокойно освободил из тюрем и назначил на высокие посты самого талантливого полководца Второй мировой войны будущего Маршала Советского Союза Константина Рокоссовского, крупнейшего организатора оборонной промышленности Бориса Ванникова, великого авиаконструктора Андрея Туполева, будущего генерала армии Александра Горбатова и вице-адмирала Георгия Холостякова — подлинного героя «Малой земли» — и многих других. Понимая их значение, не позволил и пальцем тронуть великих Михаила Булгакова и Бориса Пастернака, никогда не обижал блистательного публициста Илью Эренбурга, но расстрелял не менее блистательного журналиста, преданнейшего сталиниста Михаила Кольцова, в то же время весьма благосклонно относясь к его родному брату знаменитому карикатуристу Борису Ефимову.

Подчеркну: Сталин никогда не руководствовался капризом, но всегда точным, глубоко обоснованным (в его представлении) расчетом.

Он терпел Генриха Ягоду на посту наркома НКВД, пока тот строил совершенную систему не только органов госбезопасности — разведку и контрразведку (без которых не может функционировать ни одно государство, разве что княжество Лихтенштейн и Великое герцогство Люксембург), но еще более совершенную тайную политическую полицию.

Но Ягода сам являлся старым членом партии с дореволюционным стажем, у него были свои, сложившиеся за десятилетия отношения со всеми высокопоставленными в разные годы ее деятелями: и с Каменевым, и с Зиновьевым, и с Рыковым, и с Бухариным, да и с теми же близкими Хозяину нынешними небожителями — Молотовым, Ворошиловым, Кагановичем. Поэтому Ягода стал ненадежен, к тому же он, как и почти все старые большевики, слишком много знал.

Потому неожиданное для многих возвышение Ежова явилось далеко не делом случая. У Ежова не имелось ни цековских, ни кремлевских корней. Он даже не был знаком ни с одним из старых, влиятельных партийцев, которые теперь вдруг оказались оппозиционерами, следовательно, личными врагами Сталина. У него не было ни одного даже шапочного знакомого и в среде высшего начальствующего состава Красной Армии, что тоже немаловажно. Поскольку армию, вернее, ее военачальников Сталин тогда еще опасался. Как-никак в руках прославленных командиров и комдивов, отмеченных даже не одним, а двумя, тремя, а то и четырьмя орденами Красного Знамени, находилась реальная вооруженная сила.

Своим возвышением, карьерой, почестями Ежов был обязан именно Сталину, и только Сталину. Для него никаких других авторитетов ни в партии, ни в правительстве попросту не существовало. Сталин, следовательно, мог на него смело положиться. Как на человека, которому предстояло выполнить эту грязную работу — осуществить «большой террор». На Западе одно время его стыдливо и лицемерно называли всего лишь «сталинскими чистками», словно речь шла об обычных кадровых перемещениях, снятиях с работы неугодных или неспособных, а не о кровавой бане для миллионов. И вовсе не одних только членов ВКП(б).

Ежов, в отличие от своего преемника Берия, был наркомом, сегодня бы сказали, «одноразовым», предназначенным для выполнения конкретной задачи, поставленной вождем, а потому заведомо обреченным на последующее уничтожение, хотя, возможно, Сталин, выдвигая его на место Ягоды, об этом еще и не помышлял. Возможно, если бы процесс массовых репрессий не вышел бы из-под контроля его подлинного творца, не поставил общество, партию, государство и самого вождя на край пропасти, и уцелел бы Ежов, продолжал бы тихо дорабатывать свой номенклатурный век где-нибудь первым секретарем обкома или сидел бы в кресле наркома водного транспорта, как просидел почти всю жизнь в верхах Микоян на торговле.

Написать книгу о человеке без биографии так, чтобы все-таки какая-то биография получилась, чтобы понятно было непредубежденному читателю, как из скромного рабочего паренька крохотного росточка, наделенного от природы приятным, так называемым «русским» тенорком любителя, несмотря на отсутствие образования, чтения, вырос «кровавый карлик», — задача трудная и малопривлекательная.

Потому можно только поблагодарить задним числом автора предлагаемой читателю настоящей книги о «железном сталинском наркоме» Алексея Полянского за то, что он, преодолевая немалые трудности, все же написал ее. Но почему «задним числом»?

Увы, потому как 28 сентября 1998 года мой друг Алексей Иванович Полянский скоропостижно скончался на пятьдесят втором году жизни, не успев довести начатый труд до завершения.

Он родился в 1947 году, по окончании средней школы поступил в Московский полиграфический институт, который и закончил по специальности библиотековедение и библиография. Однако стать библиографом ему не пришлось: он был, как говорится, «замечен» и рекомендован на службу в советскую внешнюю разведку. Три года учебы в Краснознаменном институте КГБ при Совете Министров СССР и много лет службы в тогдашнем ПГУ КГБ, а затем Службе внешней разведки Российской Федерации, из них — около десяти лет за рубежом, под прикрытием аккредитационной карточки корреспондента ТАСС.

В 1983 году Полянский в том же Краснознаменном институте (ныне Академии СВР РФ) успешно защитил на закрытую тему диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук.

Рамки журналистских жанров очень скоро перестали удовлетворять Полянского, и он, в свободные от службы часы, стал писать книги под псевдонимом «Василий Тимофеев».

В 1985 году вышла в свет его первая страноведческая книга «Таиландские встречи». В следующем году в сборнике «Кровь на черных тюльпанах» приключенческая повесть «Замена в Бангкоке».

1987 год — в соавторстве с Г. Кротовым политический детектив о сикхском сепаратизме «Святое дело».

1991 год — в соавторстве с Т. Гладковым приключенческая повесть «Невозвращенец» в сборнике «Чекисты рассказывают».

1992 год — в сборнике «Профессия — разведчик» повесть о Джордже Блейке «Опасный туннель».

В 1996 и 1997 годах вышли первый и второй тома «Путеводителя КГБ по городам мира», для них А. Полянский написал очерки о Бангкоке и Дели.

Кроме того, в нескольких объемных сборниках были опубликованы серьезные очерки А. Полянского на близкие ему темы.

Последние несколько лет жизни полковник внешней разведки России Алексей Полянский работал над книгой о «железном сталинском наркоме», выходные дни проводил в библиотеках, рылся в архивах, по зернышку собирая куцую информацию о Николае Ежове. Он впервые воссоздал наконец жизнь Ежова (в том числе и семейную) до его появления в Москве, в Центральном Комитете ВКП(б).

К сожалению, Полянский не успел до конца выполнить свой план, книга оказалась не то чтобы не завершенной — автор написал ее последние главы об аресте, следствии и казни Ежова, но с определенными пропусками. Так, за время своего владычества на Лубянке Ежов провел три знаменитых процесса: по делу так называемого «Параллельного антисоветского троцкистского центра» (Пятаков, Сокольников, Радек и др.), «Антисоветской троцкистской военной организации в Красной Армии» (маршал Тухачевский, Уборевич, Якир и др.), «Антисоветского правотроцкистского блока» (Бухарин, Рыков, Ягода и др.). Главу о Параллельном центре Полянский только обозначил. Насколько мне известно, Алексей собирался рассказать о нем подробно, равно как и о двух последующих процессах.

Первый из печально знаменитых так называемых «московских процессов» летом 1936 года подготовил и провел в качестве наркома НКВД Генрих Ягода. Однако с начала тридцатых годов Ежов по прямому поручению Сталина непосредственно курировал органы государственной безопасности. В подготовке процесса 1936 года он принимал прямое участие, присутствовал на допросах арестованных в ходе следствия, задавал им вопросы и т. п. (на что, к слову сказать, в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом РСФСР права не имел). По некоторым сведениям Ежов иногда присутствовал при расстрелах. Примечательно, что при аресте Ежова в его столе нашли пули, извлеченные из черепов Каменева, Зиновьева и Смирнова после их казни. (Полянский приводит подлинный текст протокола обыска.)

О процессах Бухарина, Рыкова, Ягоды, а также маршала Тухачевского, Якира, Уборевича и других написано множество научных трудов и художественных произведений. Потому читателю данной книги только напомню о них.

Дело об «Антисоветской троцкистской военной организации в Красной Армии» рассматривалось Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР на закрытом заседании 11 июня 1937 года. В тот же день и закончилось! Перед судом предстали выдающиеся военачальники: Маршал Советского Союза Михаил Николаевич Тухачевский, командармы первого ранга Иероним Петрович Уборевич и Иона Эммануилович Якир, командармы второго ранга Август Иванович Корк, комкоры Роберт Петрович Эйдеман, Виталий Маркович Примаков, Витовт Казимирович Путна, Борис Миронович Фельдман. Армейский комиссар первого ранга Ян Борисович Гамарник накануне ареста застрелился и причислен был к лику врагов народа посмертно. Все семеро были приговорены к высшей мере наказания и расстреляны немедленно по вынесении приговора.

Достоверно установлено, что нарком НКВД Ежов принимал участие в следствии и лично санкционировал применение к арестованным так называемых «физических методов воздействия». О ходе подготовки к процессу Ежов ежедневно докладывал Сталину. За два дня до процесса, 9 июня, в 22 часа 45 минут в присутствии Сталина, Молотова и Ежова Прокурор СССР Вышинский подписал обвинительное заключение по делу. Тогда же был согласован, а точнее, предрешен приговор всем подсудимым — расстрел.

Так начался разгром кадров военачальников и командиров Красной Армии. Высший начальствующий состав Ежов за какие-то полтора года успел уничтожить почти полностью.

На его счету — два Маршала Советского Союза: Михаил Тухачевский и Василий Блюхер. Последний — первый кавалер ордена Красного Знамени (и один из четырех, удостоенных в годы Гражданской войны этой награды четырежды), он же первым получил новые советские ордена — Ленина и Красной Звезды. Правда, Блюхера не расстреляли — его замучили в Лефортовской тюрьме пытками.

Четыре командарма первого ранга (это звание соответствовало нынешнему званию генерала армии): Иван Белов, Иероним Уборевич, Иван Федько (также кавалер четырех орденов Красного Знамени), Иона Якир.

Оба флагмана флота первого ранга (ныне это звание адмирала флота): Михаил Викторов, Владимир Орлов.

Командармы второго ранга (ныне соответствует званию генерал-полковника): Яков Алкснис, Михаил Великанов (также кавалер четырех орденов Красного Знамени), Иоаким Вацетис, Иван Дубовой, Павел Дыбенко, Николай Каширин, Август Корк, Михаил Левандовский, Александр Седякин, Иннокентий Халепский.

Флагманы флота второго ранга (ныне это звание адмирала): Григорий Киреев, Иван Кожанов, Петр Смирнов-Светловский.

Армейские комиссары второго ранга: Михаил Амелин, Лазарь Аронштам, Ян Берзин, Антон Булин, Георгий Векличев, Александр Гришин (застрелился), Григорий Гугин, Борис Иппо, Сергей Кожевников, Михаил Ланда, Август Мезис, Григорий Окунев, Иосиф Славин, Александр Шифрес.

Комкоры: Михаил Алафузо, Эрнест Аппога, Григорий Базилевич, Михаил Баторский, Георгий Бондарь, Петр Брянских, Леонид Вайнер, Матвей Василенко, Гаспар Восканов, Гая Гай, Ян Гайлит, Илья Гарькавый, Анатолий Геккер, Маркиан Германович, и т. д. Иначе говоря, только одних комкоров по-нынешнему генерал-лейтенантов — 60 человек!

А были еще корпусные комиссары, комдивы, дивизионные комиссары, комбриги и бригадные комиссары, военврачи и военинженеры соответствующих рангов и званий, полковники, майоры, флагманы, капитаны всех рангов, просто капитаны и даже лейтенанты!

Армия была в прямом смысле слова обескровлена — и это всего за три-четыре года до начала нападения на СССР фашистской Германии! Стоит ли после этого удивляться тяжелейшим неудачам и огромным, миллионным потерям Красной Армии в первые полгода Великой Отечественной войны!

«Без тридцать седьмого года, — писал Маршал Советского Союза А.М. Василевский, — возможно, и не было бы вообще войны, войны в 1941 году. В том, что Гитлер решился начать войну в сорок первом году, большую роль оказала оценка той степени разгрома военных кадров, который у нас произошел…»

Пострадала и оборонная промышленность: под расстрел были подведены директоры многих военных заводов, конструкторы авиационной, артиллерийской, танковой, радиотехники.

Был выбит цвет военной науки — расстреляны почти все ведущие профессоры военных академий, в том числе и академии генерального штаба, лишь на том основании, что многие из них были генералами и старшими офицерами еще в русской дореволюционной армии, хотя с самого начала Гражданской войны служили в армии Красной. Это не могло не сказаться на подготовке новых кадров командиров Красной Армии и Флота.

В 1941 году лишь 7 процентов командиров Красной Армии имело высшее военное образование, 37 процентов не прошло полного курса средних военных училищ.

Вторым процессом, подготовленным уже под прямым руководством Ежова, стал процесс по делу «Антисоветского правотроцкистского блока» в марте 1938 года.

Военная коллегия Верховного суда под председательством справедливо прозванного «кровавым упырем» Василия Ульриха (это его подпись узаконила тысячи казней) приговорила к смертной казни по насквозь сфальсифицированным обвинениям крупнейших партийных и государственных деятелей: Николая Бухарина, Алексея Рыкова, бывшего наркома внешней торговли Аркадия Розенгольца, бывшего наркома земледелия Михаила Чернова, бывшего наркома НКВД Генриха Ягоду, а также бывшего ответственного сотрудника НКВД Павла Буланова, консультанта Лечсанупра Кремля доктора Льва Левина, научного руководителя Государственного НИИ обмена веществ и эндокринных расстройств Игнатия Казакова, Вениамина Максимова-Диковского — бывшего секретаря В. В. Куйбышева, бывшего секретаря А.М. Горького, ныне директора музея писателя Петра Крючкова.

По этому же процессу был приговорены к длительным срокам тюрьмы видный деятель партии Христиан Раковский, бывший председатель Центролеса Исаак Зеленский, нарком Наркомлеса Владимир Иванов, замнаркома земледелия Прокопий Зубарев, нарком финансов СССР Григорий Гринько, предсовнаркома Узбекской ССР Файзула Ходжаев, советник полпредства СССР в Германии Сергей Бессонов, профессор-медик Дмитрий Плетнев, первый замнаркома НКИД СССР Николай Крестинский, первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана Акмаль Икрамов, первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии Василий Шарангович. Никто из них на свободу так никогда и не вышел. Все были уничтожены в заключении уже и вовсе без судебного фарса.

Ко всем подсудимым всех процессов применялись меры «физического и психологического воздействия». В переводе на нормальный русский язык это означает, что во время следствия и даже (такие случаи известны) по ночам между судебными заседаниями их зверски избивали, сутками держали на так называемой стойке (подследственный не имел право присесть, следователи же, сменяя друг друга, вели допросы круглосуточно), лишали подолгу сна, шантажировали, угрожали репрессиями против членов семьи, обманывали. Обещали, к примеру, в случае самооговора и «хорошего поведения» на суде сохранить жизнь, даже цинично… призывали к чувству партийного долга! Да-да, это не ошибка. Иногда подследственных уговаривали признать свою вину, поскольку это нужно партии! Удивительно, но порой этот метод срабатывал! Меры физического воздействия применялись в ОГПУ и НКВД и раньше, особенно часто — в провинции, но как бы стыдливо, не явно. Следователь мог ударить арестованного, но делал это на свой страх и риск, порой нес за это наказание. В любом случае от него требовалось представление суду более серьезных доказательств, нежели простого признания обвиняемого.

Если же контрразведчики имели дело с подлинными, а не липовыми шпионами, то они проводили серьезную глубокую работу, исключающую избиения в принципе, которая вовсе не обязательно завершалась вынесением обвинительного приговора. Иногда вообще дело до суда не доводилось. В ряде случаев выгоднее перевербовать вражеского агента иностранной разведки, нежели попросту расстрелять. (Разумеется, такое прагматичное мягкосердечие не применялось к диверсантам и террористам.)

На основании прямого секретного постановления ЦК ВКП(б), вынесенного в 1937 году с ведома Сталина, Ежов узаконил применение мер физического воздействия повсеместно и во всех случаях, исключения не делалось даже для женщин и престарелых.

По распоряжению Ежова секретная Сухановская тюрьма в Подмосковье (в которой завершится и его собственная жизнь) была оборудована закупленным за границей через третьи лица инвентарем для изощренных пыток. Во Внутренней, Лефортовской, Бутырской, «Крестах», бесчисленных тюрьмах на необъятных советских просторах следователи обходились, помимо собственных кулаков, примитивными резиновыми дубинками. Тоже, кстати, иностранного производства.

В следствиях по вышеназванным процессам, а также многим тысячам «обычных», каждодневных дел принимали участие заместители Ежова Фриновский и Агранов, ответственные сотрудники наркомата Николаев-Журид, Дмитриев, Церпенто, Ушаков-Ушимирский, Леплевский, Авсеевич, Дагин, Листенгурт, Радзивиловский, Агас, Коган, Глебов, Лулов и другие. Когда очередь дошла до ареста их самих, они признались, что на следствии применяли пытки и другие противозаконные средства. Сломать волю к сопротивлению арестованных бывало порой нелегко даже этим костоломам. Можно только представить, какие муки перенес Николай Муралов, который стал давать «признательные показания» лишь через семь месяцев и семнадцать дней почти непрерывных допросов и избиений. Маршал Блюхер, по показаниям бывшего врача тюремной больницы, был за две недели после ареста избит до такого состояния, что лицо его было неузнаваемым, а разум заметно помутился. Его не пришлось расстреливать, он умер от пыток во время следствия.

Предшественник Ежова на посту наркома НКВД Генрих Ягода был не самой светлой личностью, отличался грубостью по отношению к подчиненным. Однако не известно ни одного случая, чтобы он лично хоть пальцем тронул арестованного. Между тем известно доподлинно, что Ежов не только присутствовал часто на ночных допросах и очных ставках, но и бил подследственных. При его карликовом росте — 150 сантиметров — и субтильном телосложении вряд ли он причинял избиваемому боль (это не его шестипудовый заместитель Фриновский с кулаками с детскую голову), но, должно быть, это было и оскорбительно, и обидно…

Одно из новшеств Ежова — представление на рассмотрение Сталину (в этом принимали участие обычно также Молотов, Каганович, Ворошилов) даже не справок на отдельных арестованных лиц с предложением об осуждении «по первой категории» (расстрел) или «второй» (десять лет лишения свободы), а целых списков.

Некоторые из этих списков с соответствующими резолюциями Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича сохранились. Изредка, очень редко, Сталин вычеркивал из списка одну-две фамилии по каким-то известным только ему соображениям, иногда переводил из одной категории в другую.

Несколько примеров…

«Товарищу Сталину.

Посылаю списки арестованных, подлежащих суду военной коллегии по первой категории.

Ежов».

Резолюция:

 «За расстрел всех 138 человек.

И.Ст. В.Молотов».

«Товарищу Сталину.

Посылаю на утверждение 4 списка лиц, подлежащих суду: на 313, на 208, на 15 жен врагов народа, на военных работников — 200 человек. Прошу санкции осудить всех к расстрелу.

20. VIII.38 г. Ежов».

Резолюция:

«За.

 20.VIII. И.Ст. В.Молотов».

Двенадцатого декабря 1938 года Сталин и Молотов поставили, по-видимому, чудовищный рекорд: санкционировали расстрел 3167 человек! Наркомом НКВД с ноября был уже Берия, но списки эти страшные были составлены еще при наркоме Ежове, что, разумеется, нисколько не снимает ответственности с его преемника.

Липовых дел было настолько много, что Военная коллегия Верховного суда СССР и различные трибуналы уже не в состоянии были справиться с этим потоком. Тогда, по предложению Ежова, право выносить смертные приговоры было предоставлено так называемым «тройкам», а затем и «двойкам». Восемнадцатого октября 1937 года двойка в составе наркома Ежова и Прокурора СССР Вышинского подписала постановление о расстреле 551 человека! В состав тройки входили нарком НКВД союзной или автономной республики, начальник управления НКВД области, секретарь ЦК компартии республики или обкома партии, прокурор данной территориальной единицы. Как правило, приговоры выносились заочно, по так называемым «альбомам» (те же списки, только составленные соответствующими управлениями НКВД).

Особо следует упомянуть о приговорах к расстрелу, выносимых в так называемом «особом порядке». Прокурор СССР Андрей Вышинский санкционировал эту практику с подачи, разумеется наркома НКВД Николая Вышинского. Это было беззаконием даже по меркам тогдашнего общего беззакония. Можно сказать, беззаконие в квадрате. Применялось такое, по словам Вышинского, в тех случаях, если «характер доказательств виновности обвиняемого не допускает использования их в судебном заседании». Это был уже полный произвол. Кто решал «целесообразность» или «нецелесообразность» передачи дела в суд? На каком основании? Мне пришлось иметь дело с конкретным случаем расстрела «в особом порядке» при работе над книгой о выдающемся организаторе советской разведки и контрразведки, корпусном комиссаре Артуре Христиановиче Артузове. И что же выяснилось? Оказывается, в архивах ФСБ РФ нет и намека на какой-либо документ, на основании которого была введена эта практика. И разумеется, не случайно. Никто даже в тогдашнем СССР, даже сам Сталин не решился бы оставить письменное свидетельство подобного произвола. Выходит, что «в особом порядке» было введено всего-навсего по обычному УСТНОМУ распоряжению Хозяина.

Сохранилась признательная запись Артузова на протоколе его допроса. (Исполненная на ксероксе копия этого страшного документа публикуется в данной книге.) Любой непредубежденный читатель может без долгих размышлений ответить на вопрос: неужели эта запись сделана рукой сорокашестилетнего, физически сильного мужчины, с золотой медалью в свое время закончившего гимназию и Технологический институт в Петербурге? Нет, конечно. Это почерк неоднократно избитого за какой-то месяц человека, возможно даже перенесшего в тюрьме инсульт. Сама по себе эта запись является не признанием вины, но полным ОТРИЦАНИЕМ и ОПРОВЕРЖЕНИЕМ таковой!

И вот что особенно подло: родственникам расстрелянных «в особом порядке» лиц сообщали, что такой-то, осужденный к десяти годам лишения свободы, скончался несколько лет спустя в лагере от сердечной недостаточности или воспаления легких.

Так, в свое время родственникам Артузова сообщили, что он умер, «отбывая наказание, 12 июля 1943 года. Эта дата даже попала в различного рода справочники.

На самом деле его расстреляли 21 августа 1937 года. Примечательно, что обвинительное заключение по делу Артузова подписал тогдашний заместитель наркома НКВД комиссар госбезопасности второго ранга Лев Бельский. Приговор «в особом порядке» Артузову вынесли председатель Военной коллегии Верховного суда СССР Василий Ульрих, заместитель прокурора СССР Григорий Рогинский и от НКВД… все тот же Лев Бельский! Это вообще неслыханно! Нигде в мире, в том числе и в СССР, закон не позволял, чтобы обвинительное заключение подписывал и выносил приговор один и тот же человек!

В этот день вместе с Артузовым были осуждены «в особом порядке» также его многолетний помощник по Иностранному отделу ОГПУ-НКВД старший майор госбезопасности Михаил Горб, выдающиеся советские разведчики, работавшие с Артузовым и в ИНО, и в Разведупре Красной Армии корпусные комиссары Федор Карин и Отто Штейнбрюк, видный разведчик в Германии Александр Гордон (один из основателей берлинской ветви знаменитой в годы мировой войны «Красной капеллы»), а также чекисты Владимир Кононович и Яков Лоев.

В архиве сохранилось жуткое, написанное от руки распоряжение Ульриха коменданту Военной коллегии Верховного суда СССР о немедленном расстреле всех семерых осужденных.

Это распоряжение — с юридической точки зрения филькина грамота. Приговор Военной коллегии даже в те времена все-таки представлял из себя документ, составленный по строгой форме. Там означалось время начала и окончания судебного заседания (каковое редко длилось более 15 минут), перечислялся состав суда: председатель, два члена, секретарь и т. д. Такого документа по отношению к Артузову и другим шестерым нет. Ссылка на Военную коллегию — прикрытие для коменданта коллегии Игнатьева, который без особого документа просто не имел права передавать осужденных в руки исполнителей.

Ксерокопия расстрельной записки воспроизводится в данной книге нами впервые. Обращаю внимание читателей, что против каждой фамилии — две галочки карандашом. Их проставил исполнитель уже в подвале одного из зданий НКВД в Варсонофьевском переулке, где и производились казни. Первую галочку — когда принимал обреченного, вторую — после того как стрелял ему в затылок из нагана. В тот день в Москве было расстреляно, как минимум, тридцать восемь человек. Об этом свидетельствует следующий документ (также впервые воспроизводимый нами в литературе), написанный чернилами от руки.

«Акт.

Тридцать восемь (38) трупов нами приняты и преданы кремации. Комендант Н.К.В.Д. Василий Бло В. Блохин п. нач. отд-ния первого отдела Г.У.Г.Б. (подпись неразборчива)

22. VIII. - 37 г.»

Почему «как минимум»? Потому что данный акт фиксировал посмертную судьбу только тех казненных, чьи тела были кремированы. Но доподлинно известно, многих расстрелянных хоронили по ночам в безымянных могилах на всех московских кладбищах.

До сих пор, поскольку речь шла о крупных процессах, в числе жертв «большого террора» назывались преимущественно видные деятели партии и государства: наркомы, члены Политбюро и ЦК, маршалы, командармы, профессоры… Их было много, не одна тысяча, но ведь объективные цифры называют сотни тысяч и даже миллионы расстрелянных, брошенных в тюрьмы и лагеря.

Только в последние годы вначале стыдливо, а затем все более открыто стали писать о том, что в подавляющем большинстве своем в ежовщину (как и ранее, во времена Генриха Ягоды, и позднее, при Лаврентии Берия и Викторе Абакумове) пострадали от массовых репрессий люди вовсе не именитые: крестьяне, рабочие, мелкие служащие, почти все к тому же — беспартийные. Этих-то за что?

Вопрос поставлен неправильно. Следует спросить не за что, а зачем, с какой целью.

Цель простая и грубая. Читатель, безусловно, заметит то место в повествовании Полянского, где Ежов на следствии с гордостью говорит следователю о заслугах НКВД в строительстве гигантов первых пятилеток и т. п.

Это сущая правда. Заслуга НКВД и лично генерального комиссара госбезопасности Ежова в этом несомненна. Пора наконец не только признать, но накрепко и навсегда запомнить: возводили домны Магнитогорска, верфи Комсомольска-на-Амуре, плотину Днепрогэса, копали тоннели московского метро и канала Москва — Волга, прокладывали рельсы БАМа (перечень можно продолжать на нескольких страницах) вовсе не «комсомольцы-добровольцы», о которых сложены песни и сняты кинофильмы, — хотя таковые в этом деле и участвовали, — но сотни тысяч и миллионы заключенных лагерей системы НКВД.

Вот для чего арестовывали обыкновенных рабочих и крестьян по политическим статьям. Одних наркомов, секретарей обкомов и командармов для освоения золотых приисков Колымы и лесных массивов Воркуты не хватило бы. Да и руки у них были не те…

Еще одно преступление совершил Ежов. По его собственному признанию на следствии (об этом есть в книге Полянского), он почистил четырнадцать тысяч чекистов, но недостаточно почистил.

Справедливость требует признать, что, скорее всего, большинство этих чекистов замарали свои руки и совесть преступлениями против общества, народа и государства. Правда, ни Ягода, ни Леплевский, ни Агранов, ни Заковский и прочие никакими шпионами не были, и никакого заговора против Сталина и Советской власти не замышляли. Но расстреляли их именно по фальсифицированным делам, а не за действительные грехи. Иначе говоря, даже в этом деле бал правил не закон, а беззаконие.

Но среди этих четырнадцати тысяч было по меньшей мере несколько сот, а я полагаю, что гораздо больше — три-четыре тысячи честных людей, добросовестно исполнявших свой воинский долг (а сотрудники госбезопасности являются по своему статусу военнослужащими) перед Родиной, имевших реальные, а не вымышленные заслуги. Достаточно назвать того же Артура Христиановича Артузова и его ближайших многолетних сотрудников.

Были расстреляны три руководителя внешней разведки в разные годы Михаил Трилиссер, Станислав Мессинг, Артур Артузов, начальники Разведывательного управления РККА Ян Берзин и Семен Урицкий, их заместители, начальники отделов.

Иначе говоря, надо осознать, что за время «большого террора» невиданному разгрому подверглась советская внешняя и военная разведка и контрразведка. Такого не смогли бы совершить спецслужбы всех враждебных Советскому Союзу империалистических и фашистских государств (включая немецкие гестапо и СД), вместе взятые.

По очень приблизительному подсчету было уничтожено до семидесяти процентов советских разведчиков как в центральном аппарате НКВД и Наркомате обороны СССР, так и работающих за кордоном, в том числе золотой элиты резведки — нелегалов. Дело дошло до того, что за два года до нападения Германии на СССР в Берлине работало всего-навсего два сотрудника советской внешней разведки НКВД, из которых один к тому же не знал немецкого языка! По той же причине была утеряна оперативная связь со многими ценными агентами за рубежом, во многих случаях восстановить ее оказалось уже невозможно.

Еще 10 июля 1931 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение, что ни одного коммуниста, работающего в органах ОГПУ в центре и на местах, нельзя было арестовывать без ведома и согласия ЦК ВКП(б).

Интересно, на скольких из 14 тысяч чекистов, которых почистил Ежов (а подавляющее большинство из них были члены партии и совсем немногие, самые молодые — комсомола), он получил письменное согласие ЦК?

На своих бывших заместителей, наркомов в республиках, комиссаров ГБ первого ранга, возможно, и получал. Ну а на остальных 13 с лишним тысяч?

Наконец, и это очень важно, массовые репрессии отторгли от Москвы и коммунистической идеи множество честных людей во многих странах мира, ранее относившихся к нашей стране с искренней симпатией, веривших, что в СССР действительно строится первое в мире государство трудящихся, где покончено с эксплуатацией человека человеком, где царствуют подлинная свобода, равенство и братство.

Эти исторические заслуги кровавого карлика никогда не забудет его Отечество. И это при всем при том, что железный сталинский нарком, живое воплощение «стальных ежовых рукавиц» был всего-навсего послушной игрушкой марионеткой в руках своего Хозяина и созданной им Системы подавления в лагерях всего человеческого.

Быть может, у Ежова по сравнению с его предшественником Ягодой и преемником Берия было одно-единственное достоинство, впрочем, весьма сомнительного толка. Он был фанатичным сталинистом, ни мгновения не сомневающимся в абсолютной правоте Хозяина, всегда убежденным, что все, что он делает, это на благо, во имя достижения великой цели, которая, как свято верили коммунисты того поколения, оправдывает средства. Ягода же и Берия были циниками и прагматиками, они смертельно боялись Сталина, но никогда не считали его полубогом. Ягода, сам старый член еще РСДРП, был прекрасно осведомлен о второстепенной по сравнению с тем же Троцким роли Сталина в октябрьском перевороте и Гражданской войне, Берия не хуже знал о также далеко не решающей роли Сосо Джугашвили в истории революционного движения в Закавказье.

Эту сторону характера Ежова, как мне кажется, прекрасно проследил в ее развитии Алексей Полянский, что придает его книге дополнительную ценность.

В отличие от тех же Ягоды и Берия, Ежов не был стяжателем, уже став секретарем ЦК и наркомом, в быту был достаточно скромным, удовлетворялся должностным окладом и официально положенными привилегиями. Установленный документально и множеством свидетелей порок — пристрастие к спиртному тяжким грехом на Руси никогда не считался, тяжело пил, к примеру, бывший Председатель Совнаркома СССР Алексей Рыков, но в вину ему этого не ставили, расстреляли не за этот порок — за вымышленные преступления. К тому же водка по тем временам продавалась воистину по смешной цене…

Все остальное о личности Николая Ивановича Ежова, человека страшного и жалкого одновременно, читатель узнает из предлагаемой его вниманию книги Алексея Полянского.

Теодор Гладков

Когда хотят убить собаку, говорят, что она бешеная. Народное изречение

Полувековое молчание

С Александром Михайловичем я познакомился в самом начале семидесятых в Сыктывкаре, куда приехал в командировку начинающим журналистом. Встретился с ним на дне рождения у моего коллеги, которому он приходился дальним родственником.

Александру Михайловичу было уже прилично за семьдесят, но для своих лет выглядел он прекрасно, был энергичен, бодр и, не отставая от молодых, поднял за юбиляра несколько стопок водки. Михалыч, так называли его в компании, находясь на пенсии, продолжал работать, занимая не престижную в то время должность бухгалтера в городской больнице.

Из разговора с ним я узнал, что он семнадцать лет провел в сталинских лагерях, был реабилитирован, а потом обосновался в Сыктывкаре, где осело много бывших репрессированных.

— Меня арестовали в августе тридцать седьмого, тогда я был секретарем райкома в Ростове, — не спеша рассказывал Александр Михайлович. — Думал, что быстро отпустят, разберутся. Да не тут-то было. А еще надеялся, что Николай за меня заступится.

— Какой Николай?

— Ежов Николай Иванович, он тогда НКВД возглавлял.

— А вы что, были с ним знакомы?

— В двадцатых годах в Семипалатинске вместе работали, дружили.

— Ну и зверюга, говорят, он был, — вмешался в разговор один из гостей.

Александр Михайлович с минуту помолчал, как бы размышляя.

— Да я бы так не сказал. Потом, наверное, озверел, когда его на НКВД поставили. А раньше душа-человек был. Тогда от него слова плохого никто не слышал. Хлебосол. Последним мог поделиться.

— Да забыл он тебя просто, Михалыч, вот и не вступился, — снова встрял захмелевший гость.

— Нет, забыть он меня не мог. Когда я из Астрахани, а потом из Ростова в Москву в командировки приезжал, он меня принимал, домой в гости приглашал. К октябрьским пару раз открытки присылал, а он тогда уже в ЦК работал, кадрами командовал. И жена моя его знала. Сразу же после моего ареста письмо ему написала, просила о помощи. Может быть, оно и не дошло до него. Сколько людей ему писало!

— А мог бы он тогда вас освободить? — спросил я.

— Нет. Я уже потом, в лагере, пришел к такому выводу. Сталин поручил ему не спасать, а истреблять врагов народа. Но я никогда Николая за это не винил. Посади тогда другого на его место, он бы то же самое делал. Разве можно ругать веревку за то, что на ней людей вешают…

Вспомнил я об этом разговоре в конце восьмидесятых, когда у нас в печати начали появляться статьи о «сталинском наркоме» Николае Ежове. Это, наверное, одна из самых зловещих и вместе с тем загадочных фигур нашей истории. Его имя стало нарицательным и понятие «ежовщина» ассоциируется с наиболее жестоким периодом сталинских репрессий.

В античные времена существовал закон «Осуждения памяти»: имена тех, кто совершал преступление против народа, предавали вечному забвению. Так хотели поступить и с безумцем Геростратом, который, пожелав обессмертить свое имя, сжег одно из семи чудес света — храм Артемиды Эфесской.

Но этот закон оказался нежизнеспособным. История неизбежно восстанавливала имена преступников, изменников или просто оклеветанных своими же сподвижниками людей, которые пытались предать забвению или олицетворяли наихудшие пороки человечества. Так родилось воистину крылатое выражение: «Геростратова слава»…

Этого не учли те, кто пытался фальсифицировать историю нашей страны и выкинуть из нее все, что невыгодно было демонстрировать.

Что большинство наших людей знало до конца восьмидесятых годов о Льве Троцком, Григории Зиновьеве, Григории Каменеве, Николае Бухарине, Алексее Рыкове? Двурушники, шпионы, фашистские наймиты, провокаторы, вредители, вступившие в партию, чтобы в угоду мировой буржуазии разложить ее изнутри. Только так можно было воспринимать их, читая газеты тридцатых годов. Во всех учебниках истории, даже после XX съезда КПСС, имена этих людей упоминались лишь в тех случаях, когда они выступали против политики партии. Наверное, невозможно их полностью оправдать, но то, что это были соратники Ленина, принимавшие активное участие в революционной борьбе, а потом воспротивившиеся сталинскому диктату в партии, отрицать нельзя. Но политическая литература и периодика довоенных лет находилась, главным образом, в спецхранах библиотек. Не было допуска даже к их фотографиям. С некоторых групповых фотографий их просто убрали, как, например, Троцкого и Каменева, запечатленных рядом с Лениным.

Ежова тоже убрали с фотографий. О нем вообще писали очень мало и при жизни, не считая пустых панегириков, и после смерти. Полвека в нашей печати не было никакой информации о Ежове. Казалось бы, закон «Осуждения памяти» сработал на имени, в течение двух лет наводившем ужас на жителей шестой части планеты, навсегда предав его забвению. Но история еще раз показала, вопреки своим «творцам», что ничто и никогда не должно забываться. Новации периода Михаила Горбачева позволили приоткрыть завесу над событиями тридцатых годов. В газетах и журналах стали появляться статьи о Ежове, в которых его не называли иначе как «палач», «убийца», «пигмей», «кровавый карлик», «карлик-чудовище». (Знакомое единодушие, только с другим знаком…)

Давно подмечено тяготение России к крайностям: есть только черный и белый цвет. Любая историческая личность — или ангел, или дьявол. Если бы меня спросили, когда я заканчивал школу: «Какие хорошие цари, а какие плохие?» — я бы, наверное, ответил: «Хорошие — Иван Грозный и Петр Первый: один русские земли объединил, а другой флот создал и Петербург построил; а плохие конечно же два Николая: первый декабристов повесил, Пушкина с Лермонтовым не любил, даже дуэли им подстроил, а второй революционеров преследовал и рабочих на Сенатской площади расстрелял». — «А Екатерина Вторая что хорошего для России сделала?» — «Хорошего? — изумился бы я. — Да она же великому революционеру Пугачеву голову отрубила».

И не моя вина в том, что я, как и мои сверстники, так примитивно рассуждал об истории. Чем кормили, на том и выросли. Так и получилось в нашей истории — одни цари великие, другие кровавые. И не только цари. Ленин с Дзержинским страну от врагов отстояли, в их честь и города названы, и памятники стоят, а Сталин с Ежовым народ истребляли — им позор и проклятие. Но так не бывает. У каждого человека, как говорил Александр Исаевич Солженицын, есть что-то и от дьявола и от ангела, и это проявляется в различных ситуациях. Не был великим гуманистом и борцом за справедливость Дзержинский, так же как патологическим садистом и законченным подлецом не был Ежов. Останься Николай Иванович на всю жизнь портным или слесарем наверное, и мухи бы не обидел.

О Ежове сохранилось очень мало сведений. Архивные материалы или в основной массе своей уничтожили, или надежно спрятали. Грифы секретности снимают у нас очень неохотно: как бы потом чего не вышло. За пятьдесят лет ушли из жизни практически все, кто лично знал Ежова. Написанное о нем в тридцатых было полнейшим официозом и не дает представления о «железном наркоме». За рубежом о Ежове тоже писали мало — слишком быстро произошли восход и закат его карьеры. Основные источники сведений о «сталинской команде», Троцкий и его окружение, не знали Ежова. Никто из высокопоставленных перебежчиков и невозвращенцев, вроде Бориса Бажанова, Григория Беседовского, Александра Бармина, Вальтера Кривицкого, Александра Орлова, тоже хорошо не знал Ежова. Дефицит информации порождает домыслы. Так случилось и с Ежовым. С легкой руки одного автора он осиротел в раннем детстве, но другой писал, что родная мать пережила Ежова почти на двадцать лет. Кое-кто из его биографов пишет, что молодой питерский рабочий Николай Ежов в толпе единомышленников в феврале семнадцатого громит магазины на Невском, однако по документальным данным — он солдат русской армии, служит в это время в запасных частях в Витебске.

Но почти все авторы, без ссылок на источники, характеризуют Ежова как злобного, глупого, примитивного и ничтожного человека. Вот и объяснение причин репрессий — недоглядела тогда партия, промахнулась и поставила во главе госбезопасности дураков и человеконенавистников. Они дров и наломали. Все как будто на своих местах! Надо же, обмануть таких доверчивых людей, как Иосиф Сталин, Никита Хрущев, Георгий Маленков, Вячеслав Молотов, Климент Ворошилов. А кто-то до сих пор верит в это. И пишет в «Известиях» некая З. Артемьева из Калуги: «Внутренняя политика государства служила большинству народа, а гибло в лагерях и тюрьмах меньшинство… Что до Николая Ежова, Лаврентия Берия и прочих, то они были врагами, а не коммунистами».

Значит, если бы вместо врагов Ягоды, Ежова, Берия НКВД возглавляли, например, такие честные коммунисты и достойные продолжатели дела Ленина, как Михаил Суслов, Леонид Брежнев, Алексей Косыгин, то сколько народу можно было бы спасти, и Сталина потом ругать не за что было бы. Если бы… Но не так все просто. Во все времена при властителях находились «козлы отпущения», которые отвечали за все «ошибки и неудачи».

По приведенному фрагменту письма трудно судить об интеллектуальном уровне З. Артемьевой из Калуги и о степени ее подготовки в области общественных наук. Конечно, в том, что она так рассуждает, не вина ее, а беда. Но как понять нашего известного ученого-философа Ричарда Ивановича Косолапова, в свое время занимавшего руководящие посты в партийной прессе, который считает, что ко «вредительско-разрушительной» роли террора (то есть необоснованным репрессиям. — А.П.) причастны «новые, порожденные уже советской действительностью формы классовой борьбы». К этим формам он относит «проникновение в правоохранительные органы чужеродных элементов, которые как раз к тому и стремились, чтобы дискредитировать, обескровить советскую власть, зачастую разя доверенным ею мечом тех, кто был ей предан».

Стало быть, преступления периода великой чистки совершались Ежовым и его подручными без ведома Сталина, который, как разъясняет Косолапов, «далеко не всегда владел ситуацией», сложившейся в органах.

Более глубоко и правильно, по мнению автора, рассматривал одну из основных причин репрессий один из бывших руководителей госбезопасности генерал-майор в отставке, кандидат исторических наук Вадим Николаевич Удилов: «Сейчас, похоже, никто не сомневается в том, что репрессии и притеснения узаконил Сталин. Но, как мне думается, узурпаторский режим, с отливами и приливами, сохранялся так долго прежде всего благодаря сталинскому окружению. Уловив в Сталине повышенную подозрительность, люди из окружения Сталина каждый по своей линии старались выявить побольше врагов народа, членов троцкистско-зиновьевского блока, шпионов и т. п., чтобы угодить Хозяину. Конечно, о подобных устремлениях партийно-государственной верхушки стало хорошо известно карательным органам НКВД, где к тому времени в следственные подразделения были введены новые (как правило, из числа партийных и комсомольских функционеров младшего и среднего звена), но рьяные исполнители, заплечных дел мастера, готовые на все».

Власти можно добиться тремя способами: получить по наследству, что бывает при монархах, путем избрания народом и, наконец, захватом. Большевики в 1917 году пришли к власти третьим путем. А в этом случае власть удержать сложнее, когда за ней не стоят традиционный институт монархии и Церковь или значительная часть населения, отдавшая свои голоса. И единственное, что остается, — это насилие, или, как обозвали его большевики, диктатура пролетариата.

Кроме того, у власти оказался не один человек, а партия, точнее, группа лиц, составлявшая ее руководство. Ленина тогда нельзя было назвать харизматическим лидером. В России до революции его практически не знали, он возглавлял большевиков, находящихся в эмиграции. Большевики в России больше тяготели к Якову Свердлову, а «межрайонцы», примкнувшие к большевикам незадолго до октябрьских событий, по-прежнему считали своим лидером Троцкого. Конфликт участников этого триумвирата был неизбежен; к тому же Свердлов довольно странно повел себя сразу же после покушения Фани Каплан на Ленина. Но сначала борьба с эсерами и анархистами, потом Гражданская война сплотили большевиков. После победы Красной Армии Свердлова уже не было в живых, а Ленин тяжело заболел и фактически устранился от управления государством. Тут и вступил в борьбу за власть Сталин, который контролировал партаппарат, ставший его орудием.

Партия для Сталина была его обществом, окружением тех, кто имел для него значение. В 1921 году в одной из своих незаконченных работ он писал: «Компартия как своего рода орден меченосцев внутри государства Советского, направляющий орган последнего и одухотворяющий их деятельность». Как считает известный американский ученый-советолог, Роберт Такер, «настоящими большевиками были те, кто видел Сталина таким, каким он видел себя, и соответственно выражали ему безграничную преданность».

Сталин хотел создать именно такую партию и в итоге создал — послушную, исполнительную, обожествившую его и преклоняющуюся перед ним. Но с зиновьевыми, каменевыми, бухариными, рыковыми и томскими такая партия невозможна. Он для них — первый среди равных, они еще и усмехнутся, услышав, как кто-нибудь назовет его выдающимся революционером. Нет, богом для них он никогда не будет. Нужны другие люди, «ставшие революционерами» уже после революции. Ждановы, маленковы, берии, хрущевы, ежовы будут его преданными учениками и станут новой когортой руководителей партии. Эти не подведут, будут смотреть ему в рот, возносить. Такими нужно обновить партию. И оправдание своим действиям Сталин нашел у Ленина.

На XV съезде ВКП(б), когда исключили из партии лидеров левой оппозиции, Сталин напомнил, что в 1903 году пришло время русским марксистам перейти к смертельной борьбе против них. Тогда у марксистов было шесть лидеров: Георгий Плеханов, Вера Засулич, Л. (Юлий) Мартов, Владимир Ленин, Павел Аксельрод и Александр Потресов. Резкий поворот оказался «смертельным» для пятерых из шестерки, и лишь Ленин, один из самых молодых, остался лидером. Вопреки многочисленным предсказаниям, подчеркнул Сталин, партия не только не погибла, лишившись прежних лидеров, но вышла на новую дорогу большевизма и привела тогда пролетариат к революции. Примерно то же, продолжал Сталин, произошло и в 1907–1908 годах, когда резкий поворот от легальной борьбы к затяжной, упорной, каждодневной революционной работе оказался «смертельным» для таких видных большевиков, как Алексинский, Богданов, Рожков. «Чего добивался тогда Ленин? Только одного: поскорее освободить партию от неустойчивых и хныкающих элементов, чтобы они не путались под ногами. Вот как росла, товарищи, наша партия».

Используя методы внутрипартийной борьбы Ленина, Сталин нанес удар и по нему, разгромив его бывшие кадры. В ходе чисток было ликвидировано подавляющее большинство соратников Ленина. Из семи человек, вставших у власти сразу после смерти Ленина — Бухарина, Каменева, Рыкова, Сталина, Томского, Троцкого, Зиновьева, — в живых остался только Сталин, и для него это было всего лишь повторением происшедшего при Ленине инцидента в 1903 году.

Сталину нужна была своя команда. Он подобрал ее из помощников, аппаратных чиновников, к которым долго присматривался: исполнительных, аккуратных, обязательных, усердных, а главное, преданных ему, Сталину. Потом он постепенно выдвигал их на руководящие посты в партии, укрепляя таким образом свои позиции. Ими стали Георгий Маленков, Лев Мехлис, Матвей Шкирятов, Николай Ежов. Не забывал Сталин и о периферии, направляя туда на ключевые посты своих ставленников — Никиту Хрущева, Андрея Андреева, Андрея Жданова.

«Не только оппозиционно настроенные старые большевики, — пишет Роберт Такер, — но и очень многие сторонники Сталина в двадцатые годы, занявшие в период первой пятилетки более или менее значительные посты, понимали, что Сталин, как руководитель, допустил немало промахов, и знали некоторые факты из истории партии, которые Сталину необходимо было скрыть. Другое дело, новые кадры из партийных и непартийных большевиков, выращиваемые этим политическим садовником на народной почве, — зачастую благодаря своей молодости, а большей частью из-за скромного крестьянского происхождения, они могли иметь лишь смутные подозрения, а чаще всего не имели никакого представления о чем-то таком, что могло бы как-то скомпрометировать гениального вождя?»

Эти люди готовы были растерзать любого, кто хоть на йоту усомнится в правильности политики Сталина, которая представлялась им как генеральная линия партии. А неугодных Сталину людей по мере усиления его власти становилось все больше и больше.

«Неспособный видеть в своих действиях ничего, заслуживающего критики, — отмечает Роберт Такер, — Сталин не мог не считать тех, кто ему не верил и осуждал его политику, злоумышленниками, непременно пытающимися саботировать социалистическое строительство, всячески вредить и порочить его, как руководителя. В рютиных он видел только контрреволюционеров-террори стов, вредителей, врагов народа, внешне лояльных и потому более опасных. Он знал, что недовольных много, — это означало, что многие строят заговорщические планы уничтожения Сталина и всей системы.

Естественно, главными заговорщиками для него были те, кого он считал своими личными врагами».

На самом деле был один заговор — заговор одиночки. Никто не знал о планах Сталина, но ему были нужны сообщники, которых для верности он старался «повязать кровью» арестованных, включал в тройки, привлекал к допросам подследственных. В постоянном страхе он держал и своих соратников, многие из которых впоследствии были ликвидированы. Он намекал своим сподвижникам на компрометирующие их показания, отдаляя от себя на какое-то время, как Молотова и Ворошилова.

В то же время Сталин внушил народу, что сам он к террору не имеет никакого отношения, а осуществляющие репрессии люди даже не информируют его об этом. И этому верили Илья Эренбург, Всеволод Мейерхольд, Исаак Бабель. А что же тогда говорить о рабоче-крестьянской массе!

Для осуществления своих планов Сталину требовалась организация, перед которой можно было ставить задачи по поэтапной ликвидации его противников. Партийные органы для этого не очень подходили. Самое большее, что они могли, — это уничтожить человека морально — исключить из партии, выгнать с работы. Они не могли проводить аресты, допросы, судебные процессы, исполнение приговоров. Эти функции Сталин возложил на органы государственной безопасности, деятельности которых он предавал исключительно большое значение, демонстрируя внимание к их сотрудникам.

Но чекистам доставались не только большие зарплаты и всяческие привилегии. В годы репрессий больше других наркоматов в процентном отношении пострадал сам НКВД. Здесь постоянно раскрывались заговоры и проводились чистки. В период ежовщины все 18 комиссаров государственной безопасности первого и второго ранга, служивших при Ягоде, были расстреляны, из 122 высших офицеров в звании майор и старший майор госбезопасности только 21 остались на своей должности.

Существенно был почищен и аппарат разведки, особенно ее руководящее звено. Кадровый голод привел к тому, что в 1939 году руководителем иностранного отдела Главного управления государственной безопасности (ИНО ГУГБ) НКВД СССР (советской внешней разведки) стал тридцатидвухлетний Павел Фитин, никогда не работавший на рубежом и окончивший спецшколу за несколько месяцев до назначения.

Не случайно, что за время репрессий (а их, очевидно, следует обозначить периодом с 1934 года, когда был убит Киров, по 1953 год, когда умер Сталин) из шести руководителей НКВД-НКГБ-МГБ пятеро — Генрих Ягода, Николай Ежов, Лаврентий Берия, Всеволод Меркулов и Виктор Абакумов — были расстреляны. Только одному Семену Игнатьеву удалось выжить, да и то, возможно, потому, что на его руководство госбезопасностью за 1951–1953 годы пришлась смерть Сталина.

Это означало, что руководитель сталинской карательной службы автоматически приговаривался к смерти и, как правило, недолго возглавлял это ведомство. «Первый чекист Союза» одновременно был как полезен, так и опасен для Сталина. Не был исключением и Николай Иванович Ежов.

Злой мальчик

О детских годах Ежова и его семье сведений практически нет. Известно, что он родился в Санкт-Петербурге 1 мая (17 апреля) 1895 года, как он сам потом писал, в рабочей семье. О родителях его ничего не известно. Попытки некоторых исследователей выяснить что-то по архивным материалам пока не привели к успеху. В справочнике «Весь Санкт-Петербург» за 1895 год фигурировало семь Ежовых. По имени подходил только один — Иван Васильевич держатель питейного заведения в доме № 14 по Шестой роте. Но тогда в справочник заносили только состоятельных людей, в крайнем случае среднего достатка. Поэтому, если родитель будущего наркома был рабочим на заводе или кустарем, он мог туда и не попасть. Кроме того, родители Ежова, по некоторым данным, вскоре после его рождения уехали в Сувалинскую губернию Царства Польского, но вскоре вернулись в столицу. А И.В. Ежов никуда из этого города не выезжал.

Еще одна интересная деталь. Татарский исследователь Б. Султанбеков в своем очерке о Ежове ссылается на анкету делегата III областной партийной конференции коммунистов Татарстана в июне 1921 года, заполненную собственноручно Николаем Ивановичем, в которой он указал, что, кроме русского, владеет польским и литовским языками. Прочитав об этом, я вспомнил свой давний разговор о Ежове в Сыктывкаре, когда мой собеседник назвал его «чухонцем», принятым до революции пренебрежительным собирательным названием финнов и прибалтов. Мать Ежова, по некоторым данным, родилась в Прибалтике, но где, неизвестно. Она вполне могла быть литовкой и иногда говорить с детьми на своем родном языке. Поскольку семья некоторое время жила в Польше, родители Ежова могли выучить этот язык, а от них могли узнать и дети. А возможно, проходя службу в армии в местах проживания поляков и литовцев, он мог обучиться языкам в разговорах с ними. Не исключено, что начинающий партийный работник Ежов, владея по обиходному польским и литовским, захотел поднять свой престиж и похвастаться перед организаторами конференции знанием двух иностранных языков. Позже, став известным в партийных органах, он этого уже никогда не делал.

О составе семьи Ежовых точных данных обнаружить не удалось. Известно, что мать его звали Антонина Антоновна. О ее судьбе практически нет сведений, но известно, что в 1939 году она еще была жива. Брат Ежова, Илья Иванович, был арестован в апреле 1939 года и расстрелян в январе 1940 года. Сестра — Евдокия Ивановна Бабулина-Ежова умерла в Москве в 1958 году.

В литературе о детстве Ежова упомянула только Елена Александровна Скрябина в своей автобиографической книге «Страницы жизни»: «От одной знакомой, родители которой были домовладельцами в старом Петербурге, узнали, что одно время у них работал дворником отец Ежова. Сын мальчишка-подросток, отличавшийся отвратительным характером, наводящий ужас на детей этого дома. Любимым занятием его было истязать животных и гоняться за малолетними детишками, чтобы причинить им какой-нибудь вред. Дети, и маленькие и постарше, бросались врассыпную при его появлении. Та же знакомая уверяла меня, что он даже был подвергнут психиатрическому лечению».

Можно принять версию Скрябиной, что это был «тот самый мальчик». Дворников не заносили в справочники, но данные о них все же собирались в районных управах. Поэтому отсутствие подтверждающих эту версию материалов в Санкт-Петербурге вполне можно объяснить тем, что сам Ежов, уже находясь у власти, дал команду изъять их. Возможно, ему не хотелось быть сыном дворника, который, конечно, не эксплуататор, но и не пролетарий. Образ дореволюционного дворника вошел в сознание того поколения как образ человека продажного, пресмыкающегося перед богатыми, помогающего полиции следить за «ненадежными» элементами. Если Ежов-старший действительно был дворником, то, возможно, его сыну, ставшему крупным партийным функционером, не нужен был такой папа, поэтому о нем он молчал.

В дальнейшем, заполняя анкеты, в графе «образование» Ежов писал «незаконченное низшее», что означало — два или три класса школы. Но для партийных руководителей того времени это было нередкостью: два класса было у Климента Ворошилова, Лазарь Каганович тоже не закончил средней школы.

По скупым сведениям о Ежове его современников можно заключить, что самообразованием Ежов не занимался, читал в основном партийную периодику, был ограниченным человеком, совершенно не разбирался в истории и литературе, но иногда обнаруживал поверхностные знания по той или иной проблеме. Он обладал природным умом, хитростью и смекалкой, хорошей памятью. Имел абсолютный слух и хороший голос и любил петь. Хотел даже попасть на сцену, но его не взяли из-за маленького роста (151 сантиметр).

Низкий рост и хлипкое телосложение он старался компенсировать целеустремленностью, усердием, настойчивостью, исполнительностью.

В 1910 году Ежова отдали учеником слесаря, как он сам указывал в анкетах, на Путиловский завод. Но в архивах этого завода сведений о Ежове нет. Или он, находясь у власти, изъял оттуда эти документы, или на Путиловском заводе никогда не работал, а включил его в свою биографию как факт участия в революционной стачечной борьбе Питера. Если бы он там действительно работал, в тридцатые годы на заводе обязательно бы создали что-то вроде мини-музея Ежова и каждое торжество на этом предприятии не обходилось бы без здравиц в адрес великого земляка и сослуживца и воспоминаний его бывших коллег. Но, по сведениям некоторых работавших на этом заводе людей в то время, этого не было. И вообще, тогда не акцентировалось внимание на том, что Ежов родился и вырос в «колыбели революции». Видимо, он сам по каким-то причинам был заинтересован в этом.

В 1913 году Ежова призвали в царскую армию, о чем он сам неоднократно писал в автобиографиях и анкетах. Но из-за малого роста службу он проходил в нестроевых частях, главным образом в ремонтных оружейных мастерских.

Академик И. Минц в вышедшей в 1937 году книге «Великая Октябрьская революция в СССР» написал статью о революционном прошлом Ежова. Но наш уважаемый историк, видимо действуя в духе того времени, несколько приукрасил этот этап биографии наркома. В то время, да и после, такое широко практиковалось в отношении партийных руководителей и правительства.

И. Минц указывает в биографии, что Ежов был уволен с Путиловского завода «за борьбу против империалистической войны». По всей видимости, если Ежова и увольняли с завода, то не за это, поскольку в то время он проходил службу в армии.

А вот как описывает И. Минц революционные подвиги Ежова в армии: «В Витебске был создан военно-революционный комитет. Крепостью большевиков в Витебске были 5-е артиллерийские мастерские Северного флота. Здесь работал путиловский рабочий Н.И. Ежов, уволенный с завода в числе нескольких сот путиловцев за борьбу против империалистической войны. Ежов был послан в армию в запасной батальон. Путиловцы в батальоне устроили забастовку — не вышли на занятия и уговорили остальных солдат остаться в казарме. Батальон временно расформировали, а зачинщиков забастовки вместе с Ежовым бросили в военно-каторжные тюрьмы, штрафной батальон. Боясь отправки на фронт революционно настроенных солдат, офицеры перевели их в нестроевую команду. Среди переведенных оказалось человек тридцать путиловцев. Они организовали выступления солдат против офицеров, едва не закончившиеся убийством начальника команды. В 1916 году в команду приехал начальник артиллерийских мастерских. Ему нужны были токари и слесари. Вместе с другими рабочими взяли и Ежова. Живой, напористый, он с самой революции 1917 года с головой ушел в организаторскую работу. Ежов, создавая Красную гвардию, сам подбирал участников, сам обучал, доставал оружие. Витебский военно-революционный комитет после восстания в Петрограде не пропустил ни одного отряда на помощь Временному правительству». Из изложенного следует, что Ежов, вступивший в партию большевиков в мае 1917 года, был организатором Красной гвардии Витебска. И это — за несколько месяцев до Октябрьской революции! Отсюда, казалось бы, должно вытекать активное участие в революционных событиях и, разумеется, на командных должностях, но этого почему-то не последовало.

Зато Валентин Ковалев в своей книге «Два сталинских наркома» так описывает участие Ежова в революционных событиях:

«Февральскую революцию встретил восторженно… Вместе со всеми громил витрины фешенебельных магазинов на Невском проспекте, кричал на многотысячных митингах на Знаменской площади, бросал камни в сверкающие стекла петроградских дворцов.

Временное правительство пыталось стабилизировать обстановку, ограничить безудержную вакханалию анархии. Но вкусившая вольницы толпа не поддавалась. Среди тех, кто всячески сопротивлялся слабым попыткам новых властей навести порядок и как-то организовать общественную жизнь, был и Николай Ежов. Он твердо знал: его место с теми, кто выступает за продолжение революции, против сонного царства порядка и спокойствия. И молодой рабочий сделал выбор: в мае 1917 года он становится членом партии большевиков.

С этого момента жизнь заурядного парня с городской окраины наполняется новым, доселе неведомым смыслом. Он быстро схватывает азы партийных представлений о классовой борьбе, активно участвует в революционных событиях Октября».

Возможно, рассуждения автора о формировании революционных взглядов Ежова и верны, но в отношении его участия в революционных событиях в Петербурге он ошибается. Даже И. Минц не приписал этого всесильному в то время наркому. Документально известно, что ни в феврале, ни в октябре 1917 года Ежова не было в Петрограде, он проходил военную службу в Витебске.

Правда, Ежов сам иногда запутывает своих будущих биографов, указывая при заполнении анкет противоречивые данные о себе.

Итак, в уже упомянутой нами анкете участника конференции коммунистов Татарии Ежов указывает, что военную службу проходил в Вышнем Волочке (1 год), в Витебске (1 год), в Москве (2 года). Отвечая на вопрос о пребывании за границей, Ежов указал Тильзит (ныне город Советск Калининградской области). Военная служба Ежова в Москве и Вышнем Волочке больше нигде не упоминается, так же как находившийся в то время в Восточной Пруссии Тильзит. Но в Тильзит он действительно мог выезжать во время службы в армии, тем более что тот расположен на самой границе с Литвой.

В том же, 1921 году, заполняя лист по учету кадров, Ежов сделает следующую запись: «До 1917 года работал слесарем на заводе…» (название не указано, возможно, имелись в виду армейские мастерские. — А.П.). О военной службе он ничего не указывает.

В сущности, революционная работа Ежова представляется весьма скромной, и, по всей видимости, никакого активного участия в революции он не принимал. С мая по сентябрь 1917 года в Витебске он отсутствует, и неизвестно, где он находился и чем занимался, а потом работает слесарем в мастерских Витебского железнодорожного узла. В январе 1918 года Ежов снова куда-то уезжает. Но вряд ли выполняет партийные задания, поскольку в сентябре этого же года появляется в деревне Ключино под Вышним Волочком, где устраивается на стекольный завод, принадлежавший раньше В.А. Волотину. Правда, через некоторое время рабочего-большевика изберут членом завкома.

В апреле 1919 года Ежова призвали в Красную Армию, но, наверное, опять же из-за роста послали не на фронт, а на базу радиоформирований, которая создавалась в Саратове. Его сначала зачислили красноармейцем в роту переменного состава и предполагалось, что он закончит краткосрочную школу военных радистов. Но по каким-то причинам Ежову не дали закончить учебу и 1 сентября 1919 года назначили переписчиком (писарем) при комиссаре управления базы, а 18 октября он стал комиссаром школы радистов, где совсем недавно обучался. Это было первой ступенькой в партийной карьере Ежова.

Летом 1919 года в связи с наступлением Колчака базу эвакуировали в Арзамас, а затем в Казань.

Начальником базы был окончивший в свое время Казанский университет бывший подпоручик Углов, а школу возглавлял также бывший подпоручик А.Я. Магнушевский — оба блестящие специалисты в области радиодела. В школе преподавали в основном молодые способные инженеры и студенты старших курсов, не успевшие из-за войны закончить образование. Это был первый опыт общения Ежова с интеллигенцией, что в определенной степени повлияло на его развитие.

На базе и в школе о Ежове сложилось хорошее мнение. Он держался скромно, в работу преподавателей не вмешивался, не скрывая, что ничего не понимает в радиотехнике. Он был на хорошем счету у начальства, и претензий к нему не было, и вдруг…

В начале 1920 года Особый отдел запасной армии, которой подчинялась база, арестовал начальника школы А.Я. Магнушевского и комиссара Н.И. Ежова. Пятого февраля они предстали перед Революционным военным трибуналом. Магнушевского обвинили в том, что он нарушил установленный прием в школу и зачислил туда дезертиров. Ежову вменялось в вину непринятие мер по пресечению незаконных действий начальника школы.

Хотя обвинения были очень серьезными, корысти в действиях Магнушевского и Ежова не просматривалось, поскольку они хотели пополнить школу способными учениками. Поэтому, несмотря на строгость законов военного времени, приговор по их делу не был суров. Трибунал приговорил Магнушевского к двум годам принудительных работ условно с отсрочкой на три месяца. Ежову трибунал объявил строгий выговор с предупреждением, при этом, в отличие от Магнушевского, он остался на занимаемой должности.

Однако эта судимость не повлияла на дальнейшую карьеру Ежова. В апреле 1921 года, когда комиссар управления базы Я.Т. Совцов перешел на другую работу, Ежов был назначен на его место. Был он усердным, исполнительным и очень въедливым и дотошным человеком. К тому же пролетарское происхождение и дореволюционный партстаж открывали перед ним безграничные возможности.

Он проявлял большую инициативу в работе не только на базе, но и в Татарском обкоме РКП(б)3 и вскоре стал заместителем заведующего его агитационно-пропагандистского отдела по совместительству. Его избрали делегатом Второго съезда Советов ТатАССР и третьей областной партийной конференции. Перед ним открылись перспективы партийного роста, и он решил демобилизоваться из армии. Оставив должность комиссара управления 2-й Казанской базы радиотелеграфных формирований, в сентябре 1921 года он уехал в Москву.

Здесь в его биографии появляется еще одно белое пятно в связи с его шестимесячным пребыванием в Москве. Некоторые исследователи считают, что все это время он ждал нового назначения. Но тогда при остром дефиците руководящих партийных работников таких проволочек с их назначением не было. Подобные дела решались за несколько дней, а не за полгода. Что же все это время мог делать Ежов?

Некоторые сведения о Ежове обнаружились в приложении к книге Б.И. Николаевского «Биография Маленкова и история Компартии СССР», в котором, в частности, говорится: «Много позднее, в период кровавой ежовщины 1936–1938 годов, в советской печати промелькнуло сообщение, что операциями, жертвой которых пал Энвер (один из главарей басмачества. — А.П.), руководил будущий «железный нарком» Ежов, выходивший там на большую дорогу своей партийно-чекистской карьеры. Если это сообщение верно, то больше чем вероятно, что начало личного знакомства Ежова с Маленковым относится еще к тем знакомым временам».

Речь идет об операции отрядов войск особого назначения по ликвидации банды Энвера в Восточной Бухаре осенью 1921 года, в которой, по некоторым данным, участвовал красноармеец Г.М. Маленков. В этой связи нельзя исключать, что Ежов был направлен из Москвы в командировку в Туркестан. Но вряд ли можно допустить, что руководил этой операцией Ежов, не имеющий ни соответствующей военной подготовки, ни опыта боевых действий. Если Ежов и был там, то каким-нибудь комиссаром при штабе. Очевидно, в период расцвета «сталинского наркома» льстившая ему пропаганда переоценивала его вклад в борьбу с басмачеством. Но тем не менее пребывание Ежова в 1921 году в Средней Азии подтверждает и В.Ф. Некрасов в своей книге «Тринадцать «железных» наркомов». В очерке о Ежове он пишет: «В годы Гражданской войны Ежов военный комиссар ряда красноармейских частей, где он служит до 1921 года. После окончания Гражданской войны он уезжает в Туркестан на партийную работу…» Если эта версия не соответствует действительности и Ежова в то время не было в Средней Азии, то вряд ли весь этот период он бездействовал и находился в отпуске. Он мог быть на лечении в Москве: по некоторым данным, в начале двадцатых годов он болел туберкулезом. Это в какой-то степени подтверждает его заявление в бюро Марийского обкома РКП(б) от 13 октября 1922 года с просьбой о предоставлении ему отпуска: «С Февральской революции не пользовался отпуском. В феврале месяце с.г. прямо из больницы направлен в Маробласть. Измотался вконец. В настоящее время болею и чуть ли не 7-ми видами болезней».

Двадцатого февраля 1922 года Оргбюро ЦК РКП(б)3 рекомендовало Ежова на должность ответственного секретаря парторганизации Марийской автономной области. Ему не было и двадцати семи лет, когда началась его карьера партийного руководителя.

Перед самым отъездом из Казани Ежов делает благородный жест. Он обращается с письменной просьбой к секретарю областкома А. Карпову посодействовать поступлению в электротехническую академию Красной Армии талантливому изобретателю Константину Капьяну, бывшему казачьему офицеру, а теперь курсанту радиошколы, прибывшему в Казань из 60-й дивизии, дислоцированной в Киеве. Это со стороны Ежова не только забота о способном человеке, выдвинувшем ряд идей, опережавших уровень радиотехники того времени, но и определенная ответственность, поскольку он письменно ходатайствовал за бывшего офицера.

23 августа 1921 года

Заседание бюро Татарского обкома РКП(б) подходило к концу.

— У нас остается еще один вопрос, товарищи, — сказал, поднявшись из-за стола, ответственный секретарь обкома. — Нужно принять решение об откомандировании заместителя заведующего агитационно-пропагандистского отдела обкома Ежова Николая Ивановича в распоряжение ЦК РКП(б) для дальнейшей профессиональной партийной работы. Думаю, дадим сначала слово товарищу Ежову, пусть расскажет о себе.

Вдоль стены на стульях сидело несколько приглашенных на заседание и среди них напоминавший подростка маленький щуплый человек в красноармейской форме. С виду он был неказист и выделялся только богатой черной шевелюрой, которая делала его немного выше ростом. Он поднялся, вытащил из кармана гимнастерки сложенные вчетверо листы бумаги, расправил их и стал зачитывать текст звонким, приятным и хорошо поставленным голосом:

— Считаю необходимым дать характеристику только своей революционной деятельности как члена партии, по которой только можно судить о пригодности члена партии.

Уроженец города Петрограда. Родился в 1895 году. Сын рабочего, отец работал на многих петроградских заводах. Год учился в начальном училище, затем отдан учеником к портному, работал около двух лет, затем перешел на кроватную фабрику Преловского, после чего на Путиловский завод. В общем и целом ничем не отличался от рабочего массовика, за исключением того, что много читал и увлекался чтением. Штрейкбрехером никогда не был, участвовал в забастовках, демонстрациях и так далее, подвергался репрессиям, как и многие рабочие. Был известен в то время среди товарищей под кличкой Кольки-Книжника.

В 1915 году мобилизован, служил в начале в 76-м пехотном запасном полку, затем в 172 пехотном Лидском полку. Был ранен, получил 6-месячный отпуск. Поступил вновь на Путиловский завод, проработав до конца 1916 года. Затем опять взят в армию и отправлен в 3-й пехотный полк в город Новый Петергоф, откуда уже был направлен в команду нестроевых Двинского военного округа, а оттуда в город Витебск в Тыловую № 5 Артиллерийскую мастерскую Северного фронта, где работал у станка до апреля 1917 года. После Февральской революции принимаю самое активное участие в движении. Организации РСДРП (большевиков) в Витебске в то время еще не было. По приезде из ссылки товарищей Бориса Пинсона, Шейдлиной и других образуется организация РСДРП интернационалистов, затем через недели две переименовывается в РСДРП большевиков. В это время я уже официально состою в РСДРП большевиков и принимаю активное участие в работе. Заботу нес следующую: с товарищем Шифрисом организовывал по городу ячейки. Организовывал ячейку в мастерской, в которой сам работал и почти все время был или председателем, или секретарем. По постановлению Комитета, сносился с арестованными в июльские дни товарищами, организовывал киоски по городу для распространения литературы, проводил избирательные кампании по подготовке к выборам в Учредительное собрание и многая другая работа. За несколько дней до октябрьского переворота назначен от Совета помощником комиссара железнодорожной станции Витебск, а во время переворота стал комиссаром станции Витебск, работая до января 1918 года. В это время участвую в разоружении Хоперской дивизии (казачьей) и польских легионеров. Затем уезжаю в Петроград, из Петрограда в город Вышний Волочек Тверской губернии, в сравнительно крупный район рабочих, где работаю до марта 1919 года на заводе, бывший Волотина. Все время в завкоме, профсоюзе, райкоме РКП(б) заведую клубом коммунистов, сотрудничаю в уездном партийном органе. В 1919 году мобилизован по партийной мобилизации и направлен в город Зубцов в батальон Особого назначения как специалист. В Саратове сразу же принимаюсь за организацию развалившейся организации в военном городке вдали от города с гарнизоном военного городка приблизительно около пятидесяти тысяч человек, среди которого не велось почти никакой работы. Становлюсь во главе организации военного городка (Военный подрайон), где и веду почти исключительно партийную работу. В августе девятнадцатого года переведен в город Казань вместе с эвакуированной 2-й базой радиотелеграфных формирований. Вначале работаю политруком и руковожу работой организованного коллектива, затем по настоянию товарищей и по предписанию центра назначаюсь комиссаром радиотелеграфной школы. Комиссаром радиошколы работаю до 1921 года. С января же назначаюсь комиссаром Радиобазы. Все это время бессменно ячейкой избирался в бюро ячейки, а красноармейцами в Совет рабочих и крестьянских депутатов, в который прошел и сейчас, несмотря на то что не работаю в базе. Центр тяжести все время лежит у меня на партийной работе, все время с девятнадцатого года работаю как активный член районных организаций, городского и Кремлевского. Третьей областной конференцией избран в члены областкома, а сессией Татарского ЦИКа членом Президиума Татарского ЦИКа.

Люблю живую партийную работу, главным образом агитационную. О моей личной жизни, полагаю, охарактеризуют и члены партии, и красноармейцы, рабочие, с которыми я жил почти все время. Удостоверят о моей работе и личной жизни по периодам могут следующие товарищи: период работы в Петрограде на заводе — товарищи Григорьев, Дементьев, Степанов, Ефимов и многие другие, указываю только на членов партии; период работы в старой армии — товарищи Дементьев, Ульман, меньшевик и член ЦК Тарле, бундовец Темкин и другие, теперь многие из них коммунисты. Период партийной работы в семнадцатом году в Витебске — товарищи Пинсон, Шейдлина, Крылов, Рыбкин, Волков, Петров и другие. Пинсон, Шейдлина и Крылов, по сведениям, работают в городе Витебске, товарищ Пинсон — секретарь Витебского губкома. Период работы в городе Вышнем Волочке на заводе — товарищи отец и сын Волокитины, старые партийные работники, Варганов и Лебедев и все рабочие завода. Период работы в Саратове — товарищи Савцов, Говядкин, Гурылев и другие, из них только Савцов сейчас работает в городе Харькове, остальные все здесь в городе Казани. Период работы в Казани, пожалуй, не стоит указывать товарищей, в этом отношении меня могут рекомендовать райкомы, в которых я работал.

Вот все, что считаю необходимым указать о своей работе. Лично могу, если встретится надобность, изложить все подробнее.

— Какие будут вопросы к товарищу Ежову? — протянул устало секретарь. Нет вопросов. Тогда какие предложения?

— Рекомендовать, мы его хорошо знаем. Такие партийцы, как он, не подведут.

— Других предложений нет? Тогда голосуем за предложение товарища Халилулина. Так, все за. Против, воздержавшихся нет. Товарищ Ежов, бюро Татарского обкома РКП(б) рекомендует тебя на профессиональную партийную работу и направляет в Москву в распоряжение Центрального Комитета. Ты, Николай, обязательно должен оправдать доверие наших товарищей. Всего тебе доброго.

Николай вышел из здания обкома и быстрым шагом направился вдоль улицы. Настроение было превосходное. Перед ним открывалась хорошая перспектива профессиональной партийной работы, которую он так любил и которой отдавал все силы. Он и дальше готов был не щадить себя ради революции и Советской власти, ради счастливого будущего всех людей на земле.

Разве шесть лет назад, уходя в армию, он, двадцатилетний рабочий парень с питерской окраины, мог подумать, что будет руководить людьми, заниматься ответственными делами, решать серьезные вопросы. И все это благодаря революции и большевикам, уничтожившим эксплуататоров и поставившим у власти рабочих, таких, как он, Николай Ежов.

А что бы он мог получить при царской власти? Из простых рабочих он вряд ли бы куда выбился, так до старости и гнул бы горб на заводе. Ведь судьба уготовила ему совершенно бесперспективное и серое существование. Родился в бедной многодетной семье, недоучка. Да еще и ростом Бог обделил. Полтора метра, для мужчины разве это рост. К тому же еще и тощий, узкоплечий.

Натерпелся он из-за своего роста с самого детства. Как его только не дразнили — клоп, заморыш, гном, недомерок, плюгавый, шибздик… Каждый норовил его обидеть, посмеяться. Но с малых лет Колька никому спуску не давал. Для обороны использовал все, что попадало под руку — камень, палку, любую железяку. И сверстники на себе почувствовали, что связываться с ним опасно. Ежа стали бояться, зауважали. Он и силу постоянно накачивал, руки укреплял. На перекладине по нескольку десятков раз отжимался, железную болванку с пуд весом над головой поднимал. А потом и слесарная работа помогла. Мускулы у него стали рельефные, кулаки крепкие, как железные. На рабочих пикниках, да и в армии кое-кому довелось попробовать удары малыша Ежова.

Но все равно малый рост портил ему жизнь: в юности девки стеснялись гулять с ним, предпочитая крупных парней; на фабрику учеником слесаря еле приняли, даже пришлось рубаху снимать и мастеру мускулы показывать; да и в армию взяли в нестроевую команду, но это, может быть, и к лучшему, а то бы уж давно его кости гнили где-нибудь в Пинских болотах.

Злило Николая, что он маленький и всегда своим упорством, старанием, аккуратностью пытался доказать, что не хуже, а то и лучше других — высоких, дородных. Был он болезненно самолюбив, честолюбив и тщеславен, но и скрытен, не только не болтал лишнего, но и умел скрывать свои чувства. И самоутвердиться он все-таки смог, старания не пропали даром. За два года стал одним из лучших слесарей цеха. И в армии службу нес исправно, без нареканий, у командиров всегда на хорошем счету был.

После февраля семнадцатого, когда царь отрекся, в армии началась демократия. Создавались полковые комитеты, куда входили солдаты. И он в такой комитет вошел и развил там большую революционную активность. Николай вообще любил вести за собой людей. И когда в девятнадцатом его в Красную Армию призвали, он сначала курсантом был в радиошколе, а через пять месяцев стал комиссаром этой же школы, так себя хорошо проявил.

Даже военный трибунал в январе 1920 года не помешал ему в продвижении по службе. Комиссарскую работу на базе успешно совмещал с партийной работой, которая была ему по душе, и он трудился не покладая рук.

Николай вынул из кармана часы, старые, луковицей, на серебряной цепочке, купленные им с рук еще лет десять назад в Петербурге. Восьмой час. Тоня, наверное, уже дома. Занятия кружка политграмоты для рабочих, которые она проводит, должны закончиться в половине седьмого.

Они поженились два месяца назад. Антонина Алексеевна Титова родилась и выросла в Казани. Она была младше Николая на два года. После окончания гимназии училась на физико-математическом факультете Казанского университета, но голодное военное время не позволило ей продолжить образование. Николай гордился тем, что, несмотря на непролетарское происхождение, Антонина восторженно восприняла революцию и в октябре восемнадцатого вступила в РКП(б). Она работала техническим секретарем в Суконно-Слободском райкоме партии Казани, там Николай впервые и встретился с ней.

Он очень любил свою жену. Это была скромная, воспитанная и деликатная женщина. Ему было легко с ней. Они были единомышленниками, оба верили во всепобеждающие идеи марксизма, в торжество мировой революции, в правильность большевистской партии. Они обсуждали прочитанные книги, вместе штудировали партийные документы.

Николая несколько смущало, что Антонина гораздо образованнее его, в отличие от него, правильно говорит и пишет без ошибок, лучше разбирается в литературе и истории. Но ущербным себя от этого не чувствовал: просто у него не было возможности учиться, да и всю жизнь он общался, главным образом, с малограмотными рабочими и солдатами. Николай твердо решил заняться самообразованием и за короткий срок наверстать упущенное. Этого требует организаторская работа в партии.

Несколько дней назад, узнав о предстоящем отъезде мужа в Москву, Антонина очень расстроилась и даже заплакала. Но Николай быстро успокоил ее. Его поездка в Москву была необходима как выполнение партийного долга. Нужно было оформить демобилизацию из РККА и прикомандироваться к ЦК РКП(б) с целью получения дальнейшего назначения. А потом они снова будут вместе.

Схватка в Краснококшайске

— Николай, тебе надо обязательно все это съесть и как следует выспаться. Выглядишь ты очень плохо.

Антонина поставила перед мужем тарелку с отварным картофелем и положила большой кусок хлеба. Это было все, что осталось. Ей придется сегодня обойтись без ужина. Выдача пайка задержалась почти на неделю, а на покупку продуктов на рынке не было денег.

— А ты уже поела?

— Конечно. Не ждать же тебя, каждый день приходишь чуть ли не за полночь, — быстро соврала она. — Тебе надо врачу показаться и, может быть, в больницу лечь на недельку-другую. Кашляешь все время, да и под глазами синяки, — продолжала Антонина, наливая в стакан крепкий чай.

— Не время сейчас болеть, — серьезным тоном сказал Ежов. — Сама знаешь, что здесь творится. Из этой схватки мы обязательно должны выйти победителями.

В Краснококшайске они жили уже два месяца.

До революции этот захолустный, затерянный среди лесов и болот уездный центр назывался Царевококшайском. В 1919 году его переименовали в Краснококшайск и сделали центром Марийской автономной области. Теперь город называется Йошкар-Ола.

Сюда в марте 1922 года приехал молодой партийный функционер Николай Ежов. В Государственном архиве документации новейшей истории и общественно-политических движений Республики Марий Эл сохранились материалы о его недолгой деятельности на посту руководителя Марийского обкома РКП(б).

В ЦК Марийский обком считался местом неспокойным. Парторганизацию области в последнее время раздирали серьезные противоречия. Руководители из числа мари и русских никак не могли наладить отношения между собой. Мари считали недостаточным свое представительство в руководстве области, что русские объясняли слабой образовательной и идеологической подготовкой большинства национальных кадров. Кроме того, шел спор о том, где быть центру Марийской автономной области — в Краснококшайске или Козьмодемьянске. До образования области это были два уездных центра. Но основанный в XVI веке Козьмодемьянск считался исконно русским городом, жители которого участвовали в крестьянском восстании под руководством Степана Разина. Поэтому стремление русских сделать его центром области не поддерживали мари, выступавшие за Краснококшайск.

Партийные и советские работники из числа мари объединялись вокруг Ивана Петровича Петрова, выходца из марийской крестьянской семьи, учителя и бывшего балтийского матроса. Он занимал пост председателя ревкома, а потом облисполкома. Ему при помощи своих сторонников удалось добиться, чтобы секретарем обкома был избран мариец Николай Федорович Бутенин. После этого, в конце 1921 года, конфликт между марийцами и русскими настолько обострился, что в него был вынужден вмешаться ЦК РКП(б), решивший, что парторганизацию области должен возглавить «человек со стороны», а именно Николай Ежов, который проявил себя как хороший руководитель, работая в Татарстане, и которого не просто знали в Москве, но уже кто-то поддерживал. Иначе вряд ли бы его направили на столь сложный участок.

Пятнадцатого февраля 1922 года Секретариат ЦК РКП(б) вынес постановление «командировать в распоряжение Маробкома т. Ежова Н.И., рекомендуя его в качестве секретаря обкома». В Краснококшайск был направлен соответствующий документ за подписью секретаря ЦК РКП(б) В.М. Молотова.

Коммунисты-марийцы тут же провели областную партконференцию, на которой приняли решение выдвинуть секретарем обкома Николая Бутенина, занимающего этот пост, надеясь на его повторное избрание и на то, что ЦК в сложившейся ситуации откажется от направления к ним Ежова.

Видимо, ЦК не мог отклонить решение конференции и за подписью того же Молотова направил в Маробком постановление Оргбюро «не возражать против выставленной в секретари Маробкома кандидатуры т. Бутенина».

Ежову в Краснококшайске предстояло нелегкое испытание — сразиться на бюро обкома с местным партийным руководителем. На результаты голосования, возможно, повлияли опасения выступить против ЦК и его ставленника или негативное отношение некоторых членов бюро к Бутенину. Но Ежов победил с преимуществом в один голос. Против его избрания выступил И.П. Петров. С этого момента и началось их противостояние.

Несовместимость двух руководителей области подчеркивалась еще и тем, что рядом со статным, высоким и широкоплечим Петровым низкорослый и хилый Ежов смотрелся как мальчишка.

Очевидно, не без влияния Петрова многие коммунисты-марийцы неуважительно относились к своему новому руководителю, дав ему прозвище Изи Миклай (Маленький Николай). Это очень злило самолюбивого и мстительного Ежова, болезненно относившегося к подобным насмешкам.

Надо отдать должное интуиции Ежова — он сразу уловил тогда еще незаметную тенденцию Москвы: возвышение партийного аппарата над партийной организацией и советскими органами. Испытывая противодействие со стороны части марийских руководителей во главе с И.П. Петровым, Ежов принял решение создать «в целях разгрузки бюро областкома от мелких вопросов рабочий секретариат в составе ответственного секретаря, заведующих организационным и агитационным отделом». Занимавшие две последние должности люди, видимо, были лояльны к Ежову, поскольку он включил их в орган, который в дальнейшем будет фактически принимать все основные решения по линии обкома. Ежов стал также укреплять свои позиции в карательных структурах области, подбирая угодных ему работников в прокуратуру и ревтрибунал. Кроме того, решением бюро обкома партии он по самоличному предложению назначался членом коллегии областного Ревтрибунала.

Новый секретарь обкома оперативно информирует ЦК о «неудовлетворительном состоянии» возглавляемого Петровым советского аппарата области. В последующих письмах в отношении партийного и советского актива области Ежов применяет уже такие формулировки, как «идейный разброд», «паническое состояние», «политическая безграмотность» и т. п. Судя по сохранившимся документам, в области в это время имели место различные правонарушения, включая финансовые, и поэтому нельзя исключать, что новый партийный руководитель действительно хотел навести порядок в области, а не сводил счеты с недолюбливавшими его марийцами.

Большие претензии у Ежова с самого начала появились к председателю областного совнархоза С.А. Чернякову, который был обвинен в «полной неработоспособности». Очевидно, за руководителем совнархоза водились еще какие-то грешки, поскольку дело его было передано в Ревтрибунал.

Затем Ежов стал заниматься делом областного военкома М.М. Товашова. Тот был предан суду трибунала «за небрежное отношение со шрифтом», поставили вопрос о снятии его с работы и исключении из партии (из документов не ясно, что по вине военкома произошло со шрифтами и что это были за шрифты). За Товашова пришлось вступаться командующему Приволжским военным округом Д. Оськину. Хотя Товашова оставили в партии и на работе, но дела не прекратили и взяли с него подписку о невыезде.

Естественно, И.П. Петров, хорошо знавший и Чернякова, и Товашова, вступился за них и обвинил Ежова в предвзятом отношении к национальным кадрам, поскольку оба работника были марийцами.

К этому времени Ежова активно поддерживали несколько русских партийных работников из числа бывших комсомольских руководителей области. Но Ежову нужна была более серьезная поддержка, и он обратился за ней в ЦК РКП(б), выехав для этого в июне в командировку в Москву.

В ЦК, по всей вероятности, поддерживали Ежова, поскольку в начале июля он вернулся в Краснококшайск и сразу же созвал расширенное заседание, на котором представил собравшимся командированную Центральным Комитетом для работы в Марийском обкоме партии Антонину Титову и предложил утвердить ее заведующей орготделом вместо Н.С. Патиевича, который, видимо, не был его сторонником. При этом Ежов скрыл, что Титова является его женой. Решение было принято, но вскоре выяснилось, что ответственный секретарь продвинул на ключевой пост заворготдела обкома свою супругу. Петров обвинил Ежова в нарушении партийной этики. Снова разыгрался скандал.

Ежов подал заявление с просьбой об освобождении от должности, мотивируя свое решение тем, что он не пользуется авторитетом и доверием всех членов обкома. Можно полагать, что это было сделано с целью проверки лояльности к нему членов бюро, а также в надежде на укрепление своих позиций в случае, если против его отставки проголосует большинство, ведь Ежов все-таки был прислан ЦК и не каждый решился бы выступить против него в ходе открытого голосования.

Надежды Николая Ивановича оправдались. Большинство членов бюро проголосовало против отставки ответственного секретаря обкома. Но праздновать победу было еще рано. Ежов готовился нанести удар Петрову.

После этого голосования события разворачиваются стремительнее. Вокруг Петрова, обвинившего секретаря обкома в непонимании национальной политики и в нарушении партийной этики, обстановка сгущается. Как всегда, находятся люди, тонко чувствующие конъюнктуру и пытающиеся услужить Ежову. Он получает несколько доносов на Петрова, в которых сообщается, что тот в частных беседах обвиняет Ежова, как и других выдвиженцев центра, в верхоглядстве, в попытке выжить марийских работников, что Ежов, как считает Петров, стремится отстранить от должности за мизерные недостатки марийцев, в частности Шигаева, Товашова, Чернякова. А уполномоченный ОГПУ И. Айплатов сообщает ответственному секретарю обкома, что Петров открыто ставит вопрос: «Или я, или Ежов».

— Петров написал письмо в ЦК, обвиняет меня в предвзятом отношении к национальным кадрам, — сказал Николай, отставляя в сторону пустую тарелку.

— Откуда ты знаешь, неужели он сам сказал тебе? — спросила Антонина.

— Да, он скажет, — хитро улыбнувшись, произнес Ежов. — Айплатов из ОГПУ мне сегодня его письмо принес и показал.

— Он контролирует его переписку? Ты его об этом просил?

— Айплатов боится и ненавидит Петрова. Здесь его просить ни о чем не надо.

— Но ведь это служебное преступление, не говоря о нарушении партийной этики! За перехват писем в ЦК коммуниста, да еще и председателя облисполкома можно расстаться и с партбилетом.

— Ты не знаешь полномочий ОГПУ. Они могут читать письма любого человека, если его действия опасны для партии и революции.

— Но ведь Петров не враг и не белогвардеец. Он сам принимал участие в революции. Подозревать его в измене просто безнравственно.

Николай встал из-за стола и стал перебирать книги на полке, нашел тонкую брошюру.

— Говоришь, безнравственно? А вот как считает товарищ Ленин в своей работе «Задачи союзов молодежи»: «Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из классовой борьбы пролетариата». Понятно?

— При чем же здесь Петров и его марийцы?

— Петров не хочет понимать первостепенность принципа классовой борьбы для каждого коммуниста, он националист и считает, что только его мари могут управлять областью. Петров чуждый элемент, поскольку для настоящего коммуниста не существует национальностей, а есть классы.

Петров, понимая, что Ежов собирает на него компрометирующие материалы, пытается упредить его и пишет в областную контрольную комиссию несколько оправдательных писем, где, в частности, сообщает, что десять пудов муки он получил в виде премии, а вечеринку на его квартире нельзя рассматривать как пьянку, поскольку она была устроена в честь американцев, доставивших продовольственную помощь голодающим в области. Видимо, Ежову было известно об этих фактах, и Петров опасался, что они могут быть использованы против него.

А тем временем Ежов пишет письмо в ЦК РКП(б). Излагая суть своих противоречий с Петровым и прилагая два полученных доноса на председателя облисполкома, Ежов просит прислать ему для поддержки сотрудников из центра.

Одновременно он пишет заявление в Контрольную комиссию РКП(б) Маробласти, прилагая к нему свое письмо в ЦК. В заявлении он, в частности, указывает: «В случае, если Контрольная комиссия возводимые на меня обвинения признает неправильными, прошу привлечь к партийной ответственности тех товарищей, которые своими поступками и закулисными интригами искусственно пытаются создать невозможность работы в дальнейшем и в конечном счете разлагают всю организацию».

Ежов в этом вопросе выбрал верную тактику. Инспирированное Петровым заявление члена бюро обкома Т.М. Ямбос-Короткова с обвинениями Ежова в «верхоглядстве, сектантстве и оттеснении коммунистов-инородцев ко второму сорту работников в революции» было признано Областной контрольной комиссией «необоснованной клеветой». За это Т.М. Ямбос-Коротков и поддержавший его на бюро обкома партийный работник М.Н. Николаев были исключены из РКП(б).

Петров, фактически «подставивший» Ямбоса-Короткова, попытался искупить перед ним свою вину, назначив его начальником областного земельного управления. Но Ежов вмешался и добился отмены этого назначения.

В это время для выяснения обстановки на месте в Краснококшайск был направлен инструктор ЦК РКП(б). По всей вероятности, он принял сторону Ежова или, по крайней мере, внешне сохраняя нейтралитет, дал понять, что штаб партии поддерживает политику областного секретаря. Ежов же продолжал придерживаться своей тактики, с одной стороны настаивая перед бюро обкома на своем откомандировании в Москву как не пользующегося авторитетом у местных кадров и указывая, что Петрова необходимо сохранить на посту, поскольку «другого такого же работника из мари нет», а с другой стороны постоянно информируя ЦК и Областную контрольную комиссию о неправильных действиях предисполкома, вызванных его националистическими настроениями.

Ежов при помощи своих людей выявил «злоупотребления» (а они могли быть на самом деле) в Областном продовольственном комитете, добился ареста его председателя и члена бюро обкома И.А. Шигаева, заместителя председателя Чаева и еще нескольких работников. Почти все арестованные были марийцами. Петров протестует против арестов, грозится уйти со своего поста, если они не будут освобождены. Но бюро обкома отклоняет его протест и принимает решение предоставить ему отпуск.

Ежов снова в Москве. В августе он решает в ЦК вопрос об укреплении своих позиций в Краснококшайске и получает подкрепление. ЦК направляет в Маробком Б.С. Лурье и его подругу М.Б. Смоленскую. С подачи ЦК Ежов назначает Лурье заведующим орготделом, Смоленскую — заведующей общим отделом и техническим секретарем обкома, а Титову заведующей отделом пропаганды. Таким образом, Ежов берет под контроль все ключевые посты в обкоме партии.

К этому времени в ЦК РКП(б) решили свести «партию» Ежов — Петров вничью. С одной стороны, нельзя было подавлять инициативу «интернационалиста» Ежова, который стал одним из активнейших проводников сталинской политики усиления роли партаппарата на местах, с другой — было недальновидно наносить удар по национальным партийным кадрам в недавно созданной автономии.

Ежова и Петрова отзывают в Москву для решения вопроса об их дальнейшей работе. Оба отправляются как бы в отпуск. Ежов — по собственной просьбе. Его откомандировывают осенью, а Петрова — в январе следующего года. Уезжая из Краснококшайска, Ежов 20 октября подписал свой последний обкомовский документ — характеристику на Петрова. Справедливости ради следует отметить, что он достаточно корректно подошел к составлению этого документа: «Тов. Петров является выдвинувшимся работником из марийцев и в условии Маробласти из всех тт. марийцев он как предисполкома является наиболее подходящим. В партработе тов. Петров принимает активное участие. Теоретически нуждается в марксистской подготовке».

В Москве небдительный Петров допускает серьезную ошибку. Он пишет в Краснококшайск несколько писем своим сторонникам-марийцам, в которых допускает очень неосторожные высказывания: «…перед марийскими коммунистами ясно вырисовывается альтернатива — будет существовать Марийская область, или она под давлением русского шовинизма и агонии будет мучиться, а затем умрет… надо дать отпор русскому шовинизму… обеспечить марийское большинство в комитете партии и особенно в бюро обкома… надо иметь в обкоме марийского секретаря… готовьтесь, коммунисты-мари, к отпору…»

Эти письма по указанию обкома были перехвачены марийским ОГПУ или «политконтролем», как указывалось в официальных документах при последующем разбирательстве, которое проводилось Марийским обкомом РКП(б) в марте 1923 года в отсутствии самого Петрова. Его обвинили не только в интернационализме, но и в воззвании к марийцам саботировать работу «для достижения цели — Маробласть для марийцев». Было принято решение просить ЦКК РКП(б)4 о немедленном исключении Петрова из партии.

Но в Москве замяли дело Петрова. Комиссия ЦК во главе с Кагановичем, в которую, кстати, входил и Ежов, приняла решение об откомандировании его из Марийской автономной области, оставив в партии, но строго предупредив за проявление национализма.

Вскоре Ежов был рекомендован Оргбюро и Секретариатом ЦК секретарем Семипалатинского губкома РКП(б), а Петров был назначен заместителем председателя Вологодского губисполкома. Так разошлись их пути и неизвестно, встречались ли они в последующие годы.

Но совершенно очевидно, что Ежов не стал сводить счеты с Петровым, возможно, потому, что посчитал себя победителем. Во время работы на ответственных должностях в распредотделе ЦК в конце двадцатых — начале тридцатых годов и занимаясь не только партийными и хозяйственными органами Ежов имел достаточно «длинные руки», чтобы дотянуться до неугодных ему людей и, как тогда говорили, «кинуть их на низовку», не говоря уже о его власти во время партийной чистки.

Петров, вернувшись в Краснококшайск, в это время спокойно работал на своей прежней должности — председателя Марийского облисполкома, правда, только до 1935 года. По данным марийского историка К.Н. Санукова, Ежов к этому не причастен. Петрова «разоблачили» его же коллеги. Еще в начале 1935 года, после зачитывания секретного письма ЦК ВКП(б) с призывом повышать политическую бдительность в связи с убийством С.М. Кирова, завпартархивом Марийского обкома И.С. Максимов нашел в хранилище «дело Петрова» января марта 1923 года и предоставил его первому секретарю обкома.

В июле 1935 года Петрова обсудили на партийном собрании, обвинив его в том, что он «вредительски мешал в 1922 году Н.И. Ежову проводить ленинско-сталинскую политику». Несмотря на признание Петровым своих «ошибок 22 года» было отмечено, что «он окончательно не отошел от своих прежних националистических ошибок». Начались постоянные вызовы на различные парткомиссии, закончившиеся его снятием с работы и исключением из ВКП(б).

Семнадцатого мая 1937 года газета «Марийская правда» опубликовала статью «Путь предательства и измены», где говорилось, что марийская буржуазно-националистическая организация была создана еще в 1917 году, в 1918 году ушла в подполье; в 1922–1923 годах ее возглавил Петров и борьба с линией Ежова тогда была «первой вылазкой буржуазных националистов… после ухода в подполье». Незадолго до своего ареста 11 июля 1937 года Н.П. Петров написал несколько писем в ЦИК СССР, ЦК ВКП(б), самому Ежову. Не помогло. Десятого мая 1938 года он был приговорен к расстрелу выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР в Казани. Примерно в это же время марийский поселок Лопатино был переименован в город Ежов.

7 августа 1922 года

«В Центральный Комитет Российской Коммунистической партии большевиков (копия областной комитет) отв. секретарь Мар. обл. комитета партии Н.И. Ежов

Заявление

Со времени вступления в обязанности ответственного секретаря областкома до настоящего времени работа моя протекает в крайне ненормальных условиях и не дает возможности развернуть работу в том масштабе и объеме, которая при всех равных условиях Маробласти может быть развернута при наличии нормальных взаимоотношений и нормальных условий работы.

Для ясности вопроса считаю необходимым остановиться на истории тех взаимоотношений и причин, которые так или иначе тормозили работу и создали такое положение, при котором дальнейшее пребывание в области считаю невозможным и вредным для всей организации в целом. Согласно постановления Оргбюро ЦК от 10.02.22 г. № 11 и постановления Секретариата ЦК от 15.02.22 г. я был командирован в распоряжение Маробласткома и рекомендован в качестве ответственного секретаря областкома.

Приехав в марте месяце почти сразу областной партконференции, на которой был избран новый состав областкома, и пленумом областкома в качестве отв. секретаря областкома был утвержден тов. Бутенин, а заседанием Оргбюро ЦК от 4/III-22 подтверждено его утверждение. Таким образом при приезде оказалось два кандидата в отв. Секретари. Меня откомандировали против моего желания, о чем я говорил тов. Сырцову.

На первом же заседании, когда был поставлен вопрос о назначении вместо Бутенина меня, Петров голосовал против, Денисов и Максимов — за. Причем постановление было следующее: обе стороны подают мотивированные заявления в ЦК РКП для разрешения этих вопросов по усмотрению Центрального Комитета. Считая такое положение ненормальным, я настаивал на откомандировании меня обратно в распоряжение ЦК.

При переговорах с Петровым по этому вопросу мотивировка за оставление ответственным секретарем т. Бутенина и отвод меня является прежде всего вопросом национального порядка. С одной стороны, по заявлению т. Петрова, меня он совершенно не знает, с другой — он не знает, как я смотрю на постановление 10 съезда по национальному вопросу. Этим самым, по-моему, обнаружено полное непонимание ни партийного устава, ни партийной этики тов. Петровым.

Тов. Петрову мною было дано разъяснение, затем на экстренном заседании ОК Петров присоединился к другим.

Несмотря на то, что я был принят Ответственным секретарем, казалось бы, по последнему протоколу единогласно, тем не менее этот прием был именно как принуждение со стороны Центрального Комитета. Товарищи, сидящие в бюро областкома, продолжали рассматривать меня как назначенца.

Узнав о новом человеке, стали писать жалобы. Например, — группы сернурских товарищей на члена областкома и председателя кантисполкома т. Ямбоса и ответственного секретаря Сернурской организации т. Николаева. При постановке этих вопросов в бюро ОК — неприязненное отношение. Также вопросы освежения руководящего состава совучреждений, о замене совершенно негодных к работе, как облвоенком Товашов. Петров против снятия, что о любом можно собрать материал, если захотеть. Такое безответственное заявление члена бюро естественным образом нервирует и в конечном счете не дает развернуть работу в нужном деловом масштабе.

Обстановка невозможна для работы. Один справиться с этой работой не в силах, просьба к ЦК о присылке работников ни к чему не приводит. Вокруг меня по моей инициативе основанный на известном обращении Центрального Комитета к старым партийцам о воспитании молодежи собрался кружок молодых партийцев для изучения вопросов марксизма. Моментально распространился слух о каких-то группировках и т. д.

Лучше всего меня отозвать в ЦК. После таких заявлений Петрова работать невозможно. Петров должен быть одернут. Прилагаю документы.

19. VII.22».

Отложив в сторону заявление, заведующий Организационно-инструкторским отделом ЦК Лазарь Моисеевич Каганович внимательно посмотрел на сидевшего напротив него маленького худого человека в поношенном пиджаке и косоворотке. Он, конечно, вспомнил свой приезд в Витебск в ноябре 1917 года.

Каганович выступал на митинге солдат и рабочих железнодорожных мастерских. Митинг открывал военный комиссар железнодорожной станции Витебск Николай Ежов. До начала митинга он подумал о Ежове, что это какой-то примкнувший к революционным солдатам мальчик на побегушках, которому отдали чью-то поношенную форму, и был немало удивлен, когда ему представили Ежова как комиссара станции. Уже потом товарищи сказали ему, что Ежов на редкость дисциплинированный и настойчивый человек, увлеченный революционной работой. Ознакомившись недавно с его личным делом, Каганович понял, что Ежов не случайно стал партийным функционером. Это его призвание, и из таких людей следует формировать костяк обновляемого партийного аппарата.

— А ты что же, не помнишь меня, товарищ Ежов? — наконец прервав паузу, спросил Каганович.

Вопрос, казалось, немного смутил Ежова. Он, слегка наклонив голову, улыбнулся и сказал:

— Конечно, я сразу узнал вас, товарищ Каганович. Хорошо помню ваше революционное выступление в Витебске. Как же такое можно забыть.

— Ну что же. С Петровым, я вижу, у тебя вряд ли что получится. Мы, конечно, его поправим. Но он национальный кадр, и с этим нельзя не считаться.

— Я приложил к заявлению документы, где Петров обвиняет меня в сектантстве и в «отнесении коммунистов-марийцев ко второму сорту работников в революции». Он выдвигает на руководящую работу тупиц, выгораживает проходимцев и жуликов только потому, что они марийцы. В такой обстановке я не имею возможности работать.

— Мы понимаем, что тебе нужна помощь. Подумали об этом и рекомендовали на должность заворготделом товарища Лурье и заведующим общим отделом товарища Смоленскую. Она будет одновременно и техническим секретарем бюро обкома. Это надежные и проверенные партийцы, прошедшие Гражданскую войну. Они поедут в Краснококшайск вместе с тобой.

— А как же Титова?

— Пусть она будет заведовать отделом пропаганды и агитации. Не очень хорошо, когда муж и жена занимают ключевые посты в обкоме, ответственного секретаря и заворга. Петров тут прав.

1 марта 1923 года

Пропуск в здание ЦК РКП(б) Ежову заказал инструктор распредотдела Николай Кубяк. У них были хорошие отношения.

Летом прошлого года Кубяк приезжал в Краснококшайск разбираться в отношениях ответственного секретаря обкома с председателем исполкома. Внешне он тогда сохранял нейтралитет, пожурил обоих за упрямство и нежелание пойти на обоюдный компромисс. Но перед отъездом сказал Ежову, что полностью на его стороне и будет отстаивать его линию в ЦК. Было ли так на самом деле, Ежов не знал. Может, этот хитрый черноглазый хохол в том же заверил и Петрова. Как сложится его дальнейшая судьба, Ежов не знал, только был уверен, что в Краснококшайск больше уже не вернется.

— Ну вот, вроде бы все решилось и с тобой, и с Петровым. Посмотри.

С этими словами Кубяк передал Ежову, видимо, только что отпечатанное на бланке постановление ЦК.

«Доклад комиссии ЦК по делу тов. Петрова (т. Каганович)

а. Утвердить постановление Марийского обкома об откомандировании Петрова.

б. Отмечая слабость вовлечения марийцев в партийную и советскую работу, вследствие чего возникают национальные трения, предложить Маробкому принять все меры к изжитию национальных трений и к активному привлечению марийцев к партийной и советской работе, установив взаимоотношения, вполне обеспечивающие нормальную дружную работу.

В. Куйбышев».

— Ну и что же теперь будет с Петровым? — спросил Ежов, возвращая Кубяку документ.

— Партийного выговора решили не давать, все-таки национальный кадр, не стоит обижать марийцев. Так решил товарищ Каганович и его поддержал товарищ Куйбышев. А Петрова из Маробласти куда-нибудь переведут, тоже на советскую работу, скорее всего, с понижением.

— А что ждет меня?

Кубяк взглянул на висевшие в кабинете часы:

— Минут через десять узнаешь, а я пока ничего не могу сказать. Пойдем, нас должны принять ровно в три.

Он взял коричневую папку и поднялся из-за стола.

На таком высоком уровне Ежова в ЦК еще не принимали ни разу. Его вызвали на объединенное заседание Секретариата и Оргбюро ЦК ВКП(б).

За большим столом сидело только четыре человека, что удивило Ежова, полагавшего, что эти две могущественные партийные структуры соберут больший кворум. Он сразу узнал Валериана Куйбышева, Михаила Калинина и Алексея Рыкова, чьи фотографии часто видел в газетах. Не знал он только молодого человека с черными усами и в новенькой гимнастерке. Как потом выяснилось, это был недавно избранный секретарь ЦК Андрей Андреев. Мог ли Ежов предположить тогда, что с этими людьми, казавшимися такими недосягаемыми, ему скоро придется сталкиваться чуть ли не ежедневно.

Заседание продлилось не более пяти минут. Председательствовал Куйбышев. Кубяк зачитал биографическую справку и характеристику на Ежова, а Куйбышев после этого объявил, что Николай Иванович Ежов рекомендуется Секретариатом и Оргбюро ЦК РКП(б) ответственным секретарем Семипалатинского губкома партии Киргизской АССР.

Ежов был доволен, что никто не задал ему ни одного вопроса. Он думал, что могут спросить о его марийских делах, а возвращаться к этой неприятной для него теме не хотелось. Но все обошлось, и теперь надо начисто забыть все, что было в этом ненавистном Краснококшайске.

Выйдя из здания ЦК, Николай направился в сторону Мясницкой. Было морозно, дул сильный ветер, и погода ничем не напоминала наступившую в этот день весну.

Нужно было дать телеграмму Антонине, известить ее о своем новом назначении, чтобы она увольнялась из Маробкома и выезжала в Москву. Он не спеша направился к зданию почтамта.

Когда он через полчаса вышел оттуда, на улице уже было темно. Николай подумал, что неплохо было бы отметить новое назначение. Но в общежитии на Рождественке, где он жил в последнее время, люди были ему несимпатичны. Пить ни с кем из них не хотелось. Да и публика эта может в два счета донести на него в ЦК за организацию коллективной пьянки. Тогда не миновать выговора и пришлось бы проститься с партийной работой. А теперь для него это — все. Он получил власть: может руководить людьми, решать их судьбы. Теперь он имеет то, чего ему не хватало и на заводе, и в армии.

И тут Ежов вспомнил, что прошлой осенью случайно встретил на улице своего давнишнего приятеля Василия Степанова. Они вместе работали на Путиловском, потом ушли на фронт. Степанов воевал в Гражданскую, демобилизовался по ранению. В Москву он приехал на восемь месяцев учиться в Коммунистическом университете, жил на Николоямской улице у жены, работницы ткацкой фабрики.

Тогда толком поговорить не удалось, Ежов спешил в ЦК. Василий оставил ему свой адрес, пригласил зайти, сказав, что после пяти он почти всегда дома.

В лавке у почтамта Николай купил бутылку водки, фунт вареной колбасы и селедку. На трамвай решил деньги не тратить. Время было, и до Яузских ворот он прошел бульварами, любуясь занесенными снегом деревьями на фоне звездного неба.

Он быстро нашел нужный ему дом на Николоямской. Раньше такие дома называли господскими. По массивной мраморной лестнице с дубовыми перилами поднялся на третий этаж. Дверь открыла закутанная в пуховый платок мрачная старуха в пенсне, по виду из бывших, и на вопрос Ежова, живет ли здесь Степанов, молча указала на дверь в конце тускло освещенного коридора.

Не успел Николай дойти до двери, как она открылась и навстречу ему вышел Василий.

— Кола, дружище, рад тебя видеть, молодец, что пришел. Проходи, раздевайся.

— А ты неплохо устроился, — сказал Ежов, проходя к столу и осматривая дорогую старинную мебель.

— Наде, моей жене, эту комнату выделили как большевичке и передовой работнице. Она сейчас в вечернюю смену трудится, придет за полночь.

— А что за старуха мне дверь открыла, ее мать?

— Да ты что? Надя сирота, с малолетства у тетки воспитывалась. А эту бабку зовут Анна Германовна. Или Генриховна. Никак не могут запомнить. Это лишенка. Ее уплотнили. Раньше вся квартира ей с мужем принадлежала, пять комнат.

— Вот жили, гады. А муж-то небось купец какой-нибудь был или заводчик.

— В банке управляющим служил, умер в девятнадцатом. Сын у них еще был, офицер. Того в октябре семнадцатого солдаты в Твери шлепнули. Ей комнату оставили, а сюда четыре семьи поселили. Она бабка тихая, вроде бы даже немного сумасшедшая. Почти ни с кем не разговаривает. Да ладно, черт с ней, ты-то как поживаешь? Чего раньше не заходил?

— А оттого, что в ноябре угодил в больницу и только в начале февраля оттуда вышел. Туберкулез лечил.

— Ну а сейчас как?

— Врачи сказали, что все прошло, и чувствую я себя нормально, бодро.

— Ну и хорошо. Ты мне тогда сказал, что из Марийской области приехал, обкомом там руководил. Опять туда возвращаешься?

— Нет. Там я с марийскими националистами схватился. Такие сволочи. Житья не давали. ЦК конфликт разрешил. Но пришлось меня отозвать оттуда, хотя товарищи Куйбышев и Каганович на моей стороне были. Сам знаешь, национальные кадры обижать нельзя.

— И куда теперь?

— Сегодня вопрос решился. Секретариат и Оргбюро утвердили меня ответственным секретарем Семипалатинского губкома партии. Это в Киргизии. Вот это дело я и решил с тобой отметить.

Николай подошел к вешалке, достал из шинели бутылку и сверток с закуской.

— Вот это хорошо, это по-нашенски. Вон там нож, режь закуску, а я пойду картошечку отварю, в мундире. Ты любил ее раньше.

— Я и сейчас не откажусь.

Первую стопку, как и полагается, подняли за встречу. Поговорить было о чем, как-никак вместе юность прошла.

— Ты-то из Питера давно, Вася?

— Считай, что с осени двадцатого. Год назад, правда, был несколько дней, мать похоронил. А до приезда в Москву в Калуге работал заведующим отделом пропаганды губкома партии. Там с Надей познакомился. Она из тамошних мест, к тетке приезжала погостить, а я как раз у ее соседей квартировался. А ты-то как, все холостякуешь?

— Да нет, женился. Скоро уж как два года. Тоня у меня большевичка и сама очень грамотная, в университете училась. В Казани, а потом и в Краснококшайске партийной работой занималась. А в Питере я почти пять лет как не был. А ты ребят-то наших, путиловских, не встречал? Кольку Григорьева, Ефимова Мишу. Не знаешь, где они?

— Про Мишку ничего не могу сказать, не знаю просто. А вот Григорьева Николая на фронте убили. Где и когда — не знаю. Брата я его год назад в Калуге встретил, он там на железной дороге работает.

— Что же, помянем Николая. Хороший был парень. Помнишь, нас на заводе кликали: Колька-большой и Колька-маленький.

— Да, ты еще на «маленького» обижался, любил больше, когда тебя «книжником» звали. А как твои: мать, Дуся, Илья?

— Переписываемся, но не видел давно. Пишут, что здоровы. Мама с Дусей живет, а Илья год назад женился. Хотел я к ним на Новый год съездить, да заболел.

— Нам с тобой, Коля, очень повезло в жизни, — сказал Степанов, наливая водку. — Простые рабочие парни, не шибко как грамотные, а такое доверие получили от партии.

— На то и Советская власть, чтобы рабочий класс к руководству привлекать. Диктатура пролетариата — это первейшее дело в революции.

— Да, Коля, нам еще нелегкая борьба предстоит. Работы непочатый край. Но скоро мы, большевики, такую светлую жизнь построим, что каждый в ней будет все иметь, что захочет, будет счастлив и свободен. Давай за это и выпьем.

Николай с аппетитом ел колбасу с картошкой. Потом взял бутылку и разлил по последней.

— Давай, Вася, выпьем за то, чтобы нам всегда оставаться друзьями и помогать друг другу, чего бы нам это ни стоило. Ибо грош цена любой дружбе без взаимной поддержки.

Путь к Сталину

В апреле 1923 года Николай Ежов и Антонина Титова приезжают в город Семипалатинск, центр одноименной губернии автономной Киргизской Социалистической Республики.

Недавно закончившаяся Гражданская война нанесла большой урон этому региону. И без того хилая полукустарная промышленность снизила производство на треть по сравнению с дореволюционным периодом, значительно сократилось производство зерна и поголовье скота. В губернии ощущалась острая нехватка продовольствия и товаров первой необходимости. Кроме того, в некоторых уездах активно действовали банды, состоявшие из бывших белогвардейцев, дезертиров, уголовников, дестабилизируя работу хозяйственных органов и терроризируя местное население.

Все это свалилось на плечи молодого партийного работника. Но своей первостепенной задачей Ежов поставил подбор и расстановку кадров. На ответственные должности он старался назначать надежных и проверенных людей, ранее хорошо себя проявивших. Он тщательно изучал их дела, собирал сведения.

Очевидно, работой Ежова были довольны в ЦК, поскольку в мае 1924 года его приглашают для участия в XII съезде РКП(б), а через месяц назначают заведующим оргинструкторским отделом Киргизского обкома РКП(б). Ежов переезжает из Семипалатинска в тогдашнюю столицу автономной республики Оренбург, а Антонина Титова уезжает в Москву на учебу в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию.

Через год, в июне 1925 года, Ежов становится секретарем Киргизского обкома РКП(б).

Документальных данных о деятельности Н.И. Ежова в Киргизии почти нет. В РЦХИДНИ сохранились протоколы заседаний Киргизского краевого комитета РКП(б) за январь 1926 года с выступлениями Н.И. Ежова. Все четырнадцать выступлений посвящены исключительно кадровым вопросам: назначениям, перемещениям, наказаниям провинившихся коммунистов. По всей видимости, и на этом посту он занимался в основном кадровыми вопросами.

В мемуарной литературе встречаются воспоминания о Ежове в период его работы в Средней Азии. И почти все люди, сталкивающиеся с ним тогда, сохранили о нем благоприятные впечатления. Юрий Домбровский, автор романа в двух книгах «Хранитель древности» и «Факультет ненужных вещей» о времени «большого террора», вспоминал: «Три мои следствия из четырех проходили в Алма-Ате, в Казахстане, а Ежов долго был секретарем одного из казахских обкомов (Семипалатинского). Многие из моих современников, особенно партийцев, с ним сталкивались по работе или лично. Так вот, не было ни одного, кто сказал бы о нем плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек. Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах. Повторяю: это общий отзыв. Так неужели все лгали? Ведь разговаривали мы уже после падения «кровавого режима». Многие его так и называли «кровавый карлик». И действительно, вряд ли был в истории человек кровавее его».

Жена Н.И. Бухарина Анна Михайловна Ларина в своих воспоминаниях «Незабываемое» пишет: «Мне, в частности, хорошо запомнился ссыльный учитель, казах Ажгиреев, встретившийся на моем жизненном пути в сибирской ссылке. Он близко познакомился с Ежовым во время работы того в Казахстане и выражал полное недоумение по поводу его страшной карьеры… Он часто подсаживался ко мне и заводил разговор о Ежове: «Что с ним случилось, Анна Михайловна? Говорят, он уже не человек, а зверь! Я дважды писал ему о своей невиновности — ответа нет. А когда-то он отзывался на любую малозначительную просьбу, всегда, чем мог, помогал».

В декабре 1925 года Ежова избирают делегатом XIV съезда ВКП(б). Это стало поворотным моментом в его партийной карьере и определило его путь наверх.

— Какие еще новости? Да, чуть не забыл, у меня теперь новый заместитель, Николай Ежов. Тот самый, из Киргизского обкома. Отличный парень, мы с ним сработались. Хорошо, Сергей Миронович, я все помню, обязательно сделаю. Передам, не беспокойтесь. До свидания.

Закончив телефонный разговор с Кировым, заведующий Орграспредотделом ЦК ВКП(б) Иван Михайлович Москвин, аккуратно одетый, совершенно лысый человек лет сорока пяти, с глубоко посаженными глазами и маленькими торчащими ушами, принялся разбирать бумаги. В ЦК он работал с середины 1926 года, возглавляя один из самых ключевых отделов.

Иван Михайлович был профессиональным партийным функционером, в РСДРП вступил в 1911 году. В Петербурге он начал работать в районной партийной организации, перед Первой мировой войной был включен в Русское бюро ЦК, участвовал в знаменитом совещании на Болотной 16 октября 1917 года, когда решался вопрос о вооруженном восстании. А когда после революции было создано Северо-Западное бюро ЦК он стал его секретарем — то есть в партийной иерархии Петрограда был вторым человеком после Зиновьева.

Его Москвин очень не любил, считая жестоким, несправедливым и в то же время трусливым человеком. Когда возникла «ленинградская» или «новая» оппозиция во главе с Зиновьевым, то Иван Михайлович не только не присоединился к ней, а выступил с ее резким осуждением. Это очень понравилось Сталину, что и предопределило дальнейший успех партийной карьеры Москвина. На XIV съезде ВКП(б) он был избран членом ЦК. Вскоре его перевели в Москву и доверили в ЦК ответственный пост — Орграспредотдел.

Иван Михайлович стал фактически главным кадровиком страны, возглавляемый им отдел ведал всеми кадрами: партийными, советскими, производственными, научными и даже в некоторой степени РККА и ОГПУ.

Понадобились опытные сотрудники, хорошие исполнители, знакомые с орграспредработой. Тогда Москвин и вспомнил о приятном и скромном молодом человеке, секретаре Киргизского обкома ВКП(б) Николае Ежове, который уже несколько лет занимался организационно-распределительными вопросами в местных партийных организациях. Познакомился он с ним в декабре двадцать пятого на XIV съезде ВКП(б). В гостинице их номера оказались рядом… и, узнав, что Ежов тоже питерец, Москвин пару раз пригласил его к себе на чай. Николай произвел на него впечатление трудолюбивого, исполнительного и аккуратного человека.

В правильности своей оценки Ежова Москвин убедился в феврале 1927 года, когда перевел его из Казахстана в Орграспредотдел ЦК на должность инструктора. Ежов сразу же взялся за работу, до поздней ночи просиживал за бумагами. У Москвина создалось впечатление, что Ежов целиком отдает себя работе. Можно было не контролировать то, что он ему поручал, — все будет выполнено точно и в срок. Во всех вопросах Ежов был так дотошен и настолько глубоко прорабатывал их, что его даже приходилось сдерживать, сам он остановиться не мог.

Читая исполненные Ежовым документы, трудно было поверить, что он только год посещал школу и не получил практически никакого образования. Николай писал грамотно, крайне редко допускал орфографические ошибки. У него был неплохой стиль изложения материала, выработались определенные речевые штампы и формулировки, необходимые для составления документов. Чувствовалось, что он в свое время много занимался самообразованием и в этом ему помогала окончившая два курса университета Антонина Титова.

Как-то сослуживцы спросили Москвина о новом работнике. Он сначала рассказал известную ему с детства притчу.

Один лавочник решил взять себе приказчика. Пришел к нему наниматься молодой человек. Лавочник сразу же послал его на соседний провиантский склад узнать, почем там сахар. Возвращается парень и говорит, что на складе сахара вовсе нет! Отказал лавочник ему в месте. Нашел другого и тоже послал на склад про сахар узнать. Возвращается тот и говорит, что сахара нет, но чай — отменный, крупный и дешевый, а если пуд взять — на четверть скидку дадут; масло постное хорошее и крупа пшенная; а муку брать не стоит, в других местах такую же дешевле можно взять. Так он про все товары на складе рассказал, за что и был взят на работу.

— Вот и Николая попросишь что-нибудь одно сделать, ну, например, в Наркомпрос подобрать ответственного сотрудника, так он на следующий же день человек на пять, а то и больше справки составит, каждого в них по косточкам разберет, все сильные и слабые места укажет. До него у меня таких работников не было.

Москвин сам был по натуре аскетичным и на редкость трудолюбивым человеком, все свое время уделял только работе, не зная ни отдыха, ни развлечений. Он усматривал такие же качества и у Ежова и поэтому уже через четыре месяца сделал его своим помощником, а потом и заместителем.

…Иван Михайлович собрал бумаги в папку и позвонил Ежову. Через несколько минут Николай Иванович осторожно вошел в кабинет, остановился у двери и сел только после того, как Москвин указал ему на стул.

— Ну что я могу тебе сказать, Николай. Решение состоялось, теперь ты мой заместитель, — сказал Москвин, передавая Ежову папку. — Поздравляю. В таких случаях говорят: принимай дела. Но я тебе не скажу этого, ты и сам во всем здесь разбираешься. Что случится, я тебя со спокойной душой за себя оставлю. Уверен, справишься.

Ежов не произнес ни слова, зная, что Москвин не воспримет лестных слов благодарности, и только улыбался и преданно смотрел ему в глаза. Ежов был очень обязан этому человеку и за перевод в Москву, и за быстрое

Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом фото. Поделитесь новостью Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом с друзьями!
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 96
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 17
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 56
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 99
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 45
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 22
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 26
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 63
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 97
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 34
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 20
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 8
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 53
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 50
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 47
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 86
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 26
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 79
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 99
Поздравление на татарском языке с днем рождения с переводом 60